Александр Бирюков – Бессмертие длиною в жизнь. Книга 3 (страница 2)

– Куда же мы поедем потом? – спрашивал он с надеждой на то, что их мытарства скоро прекратятся, но с другой стороны желая увидеть что-нибудь новое, что-нибудь необычное и совершенно из ряда вон выходящее.

– Тебе здесь разве плохо? – кротко, отвечая вопросом на вопрос, спрашивала она.

– Нет!

– Помнишь, как ты предлагал мне путешествовать, когда мы еще бороздили космос, будучи космонавтами? – задавала она риторически вопрос.

Герман отвечал всегда твердо, уверенный в своих словах, но в таких разговорах ему приходилось юлить, чтобы без споров и криков узнать правду: что же будет дальше; бездействие злило его большего всего.

– Давай поедем на Южно-Сибирские горы. Помнится мне, мы давно не были в горах. Последний раз это, кажется, были Апеннины, но там не было снега, сплошь трава и горы… Да и там было слишком многолюдно из-за плотной застройки.

– Тебе здесь разве плохо? – снова спрашивала она, глядя потерянным взглядом куда-то вбок.

– Нет, – раздражаясь, но держась из последних сил, отвечал он. – Но чем будет плохо то, что мы уедем из этой… глухомани и переедем в другую, более красивую глухомань?

– Ничем, – все так же спокойно отвечала Ольга. – Но почему же ты все-таки хочешь уехать?

– Почему? Ты спрашиваешь почему? Да потому что, черт побери, потому что мы тут гнием уже несколько недель, – всплеснув руками, вскочив с кушетки, кричал он. – Мне надоело тут сидеть и ничего не делать. Зачем мы приехали сюда? Да, я понимаю, что ты хотела сюда приехать, чтобы что-то там, – я уже забыл, – увидеть. Все, посмотрела? увидела? тогда собирай свои вещи, и поехали отсюда в другое место – туда, куда я хочу. Пришло время и мне выбирать место нашего беспечного ничегонеделанья, черт возьми, да, именно так!

И, чтобы успокоится, тяжело дыша, он снова полез рукой в карман.

– Хорошо, – опять спокойно, будто ей было абсолютно все равно, отвечала Ольга.

Герман взвывал. Потом он разворачивался и, хлопнув дверью, уходил.

Такие разговоры случались почти постоянно. Каждый раз, когда Герману надоедало бездействие, когда надоедала праздность, он начинал намекать на то, что пора бы уже уехать, а потом, когда разговор заходил в тупик, он начинал злиться, кричать, и порой даже ломал все, что попадалось под руку, запуская предметы интерьера в стену или же попросту смахивая их на пол. После, как это всегда бывало, на следующий день, они съезжали и перекочевывали в другую часть мира, где все повторялось вновь.

Порой этот статный мужчина, обладатель крепких нервов (как он сам думал, хотя на деле это не было так) задумывался: «Как же я стал таким? Ведь раньше… о, раньше, раньше все было по-другому. Жизнь была другая! И я стал другим!» – и в этих мыслях он находил утешение. Но его характер не позволял просто так бросить рассуждения, отказаться от дальнейших расспросов самого себя, – приобретенная дотошность давала о себе знать, – и поэтому он копал дальше и дальше, надеясь рано или поздно узнать: в какой же момент все так сильно изменилось; хотя где-то на задворках сознания он все прекрасно понимал и осознавал. И когда решение нашлось, Герман поразился его простоте и тому, как оно внезапно пришло к нему. Отправной точкой оказалась смерть Джелани, который являлся Герману соперником как в личной жизни, так и по службе. Зависть и тщеславие всегда были сильным стимулом для Германа, и именно они переросли во что-то большое, крепкое, именно они мутировали в того, кем сейчас являлся Герман. Он думал так: «Расправив крылья, я стал тем, кем я являюсь сейчас». И, порассуждав еще немного, он пришел к выводу, что и для его бессменной спутницы Ольги это стало точно такой же точной невозврата, от которой пошли изменения во всех смыслах этого слова.

Год прошел быстро, подобно тому, как мы не замечаем своей жизни, а только думаем о том, что впереди еще много времени, чтобы подумать над тем, что делаем, и над тем, как и в какую сторону лучше измениться; но вместе с тем каждый день был индивидуален, несмотря на их общую схожесть. Давно уже закончились поездки в крупнейшие мегалополисы мира, напоминающие собой слаженные механизмы давно неработающей машины: она мертва, но ее части все еще исправно выполняют свою бессмысленную работу, не зная о смерти гиганта. Рано или поздно все равно приходило понимание того, что в отдаленных уголках, окруженных зелеными насаждениями и бесконечными просторами, находиться намного приятнее и спокойнее, нежели в громадных городах.

Люди всегда стремились к совершенству, имея идеалом определенный образ, но, не подозревая этого, все равно в итоге вернулись к естественным вещам, удивляясь, что уже изначально были рядом с совершенством. Ольга и Герман могли наблюдать это воочию своими глазами, они лицезрели то, как Земля медленно погружается вспять – к своим истокам.

Один из некогда огромных городов ныне менял свою окраску, менялись дома, площади, менялись даже люди под воздействием всех факторов, которые неизменно протекают в таких городах. Центральная часть города, захламленная небоскребами, постепенно избавлялась от их присутствия, но несколько все же еще оставались стоять, грозно всматриваясь со своей высоты на людей, так ненавистно косившихся на них, а также на дороги и машины, озираясь на ночной небо и закатные лучи солнца, которое перед заходом освещало верхушки небоскребов, царапавших небеса.

По городу разносились волны смеха, и уставшие, но счастливые люди бродили по улицам, давая понять всем, что наступило особенное время, наступил праздник, фестиваль, а значит обязательно нужно быть счастливыми, убеждая в этом других. На домах висели ленты самых различных форм и расцветок, изображающие незамысловатые карикатуры, аллюзии на прошлое и настоящее, слоганы, а также великое множество плакатов, гласивших: «Да здравствует Фестиваль! Ежегодный фестиваль свободы объявляется открытым» – и это значило нужно сделать все, чтобы как следует отдохнуть душой и телом. Висели транспаранты и всяческие вывески, украшенные простыми абстрактными узорами. В полдень улицы уже были завалены мусором, среди которого порой встречались дорогие украшения и ценные вещи, оброненные, скорее всего, очень важными особами; под ногами сплетался светящийся серпантин и различные блестящие и бесполезные ленты, которые при малейшем усилии разрывались. Хватало всего несколько секунд неподготовленному человеку, чтобы понять, что в город пришел праздник, развязность и свобода.

Ольга и Герман, разодетые в яркие, но цивильные костюмы, никак не отличающиеся от повседневной одежды, разве что только броскими цветами и колоритом, сразу бросавшимся в глаза, вливались в такой темп города как нельзя лучше, но поскольку все следовали такой же тенденции красок, а одежда была сама что ни на есть разнообразная, никто этого не замечал.

По улицам гуляли веселые и уже хмельные люди, а поскольку на время фестиваля официально разрешалось находиться под воздействием наркотических веществ средней тяжести, то рука об руку с пьяными по улицам ходили еще и серьезно накаченные транквилизаторами люди. Из открытых дверей ресторанов, превратившихся на время в пабы и бистро, убрав всю дорогостоящую мебель и другие части интерьера, дабы не понести огромные убытки (так как в конце фестиваля мало что оставалось целым), доносились счастливые крики счастливых людей. Со стороны все эти вопли и стоны казались немного дикими и нелепыми, но, не вникнув в атмосферу города, погруженного в пьяный угар, невозможно понять его сущность, понять радость тех людей, которые с улыбкой на лицах вприпрыжку перебегали площади, захватывая с собой девушек и молодых людей, дабы те тоже веселились вместе с ними. И вообще получалось так, что эта счастливая толпа являлась уникальным воплощением свободолюбия жителей Земли, имеющих возможность быть никем и в то же время быть всем и сразу. Счастливые, как известно, не замечают часов, но еще у этой определенной касты людей существует как минимум одна отличительная черта: они хотят сделать счастливыми всех вокруг, и не важно, сколько придется приложить усилий, чтобы исполнить это заветное желание. Но когда счастливыми становятся практически все, когда на город спускается благодать, дарующая свободу не только с физической стороны, но и с душевной, тогда наступает «золотой век» и начинается празднество, бессознательное веселье, кутеж и беспробудное пьянство – все то, что человечество так боготворит последние десятки тысяч лет. Запретите людям веселиться – и они будут веселиться каждый день! Разрешите людям веселиться один день в году – и они будут весь год работать ради этого дня!

На последних небоскребах в этот день висели огромные красные полотна, зазывавшие всех желающих увидеть, как последние высотные здания города падут в день фестиваля. То здесь, то там слышались разговоры людей, обсуждавших это знаменательное событие. Всего несколько раз Герман слышал, как люди никак не хотели отвечать на вопросы, касавшиеся этого события; в основном, восторженные полупьяные крики гласили: «Так и надо! Так и должно случиться! Да здравствует слом ненужных небоскребов, портящих наш город!», и только единожды он краем уха услышал, как какой-то угрюмый старик сказал: «Столько лет стояли и никому не мешали. Уже поздно… ничего не сделаешь».