Александр Бирюков – Бессмертие длиною в жизнь. Книга 3 (страница 4)

– Зачем он нужен, – с той же аффектацией, как и у парня, кричала женщина. – На кой ляд? Автомобилей больше нет, так зачем нам эта дрянь, а? – желая привлечь внимание людей, в неистовстве кричала она. Но мало кому это было интересно. Многие уже изрядно выпили и расслабились, так что слова какой-то незнакомки, выкрикнутые непонятно зачем, здесь были совсем неуместны. Митинг был подавлен сам собой так же быстро, как и начался.

Упавший молодой человек, ударившись головой об асфальт, попытался встать, но руки невольно подкашивались, и после нескольких попыток, с прожжённым визгом, похожим на крик утопающего, он в последний раз плюхнулся наземь и так и остался лежать ничком у стены дома. И можно было бы подумать, что проходившие мимо люди тут же подбегут к нему, начнут расспрашивать, а все ли с ним в порядке, все ли с ним хорошо и отчего он упал, и, возможно, так бы и случилось в любой другой день, но сегодня на него никто не обратил внимания, кроме числа туристов из дальних регионов. Герману и Ольге это показалось весьма необычным, но даже и они, повидавшие на своем веку и не такое, просто прошли мимо, еще раз обернувшись назад, чтобы убедиться в том, что молодой человек совершенно пьян; сильно ударившись, он теперь, пускай и не спокойно, спал. Последнее, что видела Ольга, когда обернулась, – у парнишки из носа потекла тонкая струйка крови. «А, может быть, все-таки вернуться, – наивно подумала она, но тут же это желание прошло. – Хотя не стоит этого делать. С ним все будет хорошо, – утешая себя, подумала она».

– Чего это они так взбунтовались? – спокойно спросил Герман. – Чего это им вздумалось снимать асфальт? – Сказав эти слова, он посмотрел под ноги, дабы убедиться в том, что асфальт у него под ногами. – Вот он, и все хорошо. Ровные дороги… а тенистые скверы, как же там без плитки, ведь получается, что и ее тоже придется снимать. А еще площади, ведь, ведь они превратятся в утопающие болота, и вообще все, что здесь есть, это благодаря такому прочному покрытию! Чего это им вздумалось, а? – внезапно начиная злиться, говорил он. – Чего вам не хватает, а? – начал он с издевкой спрашивать у прохожих. Те удивленно останавливались, чтобы расслышать вопрос, но потом так и оставались стоять, не понимая, зачем остановились и что хотел от них этот человек. – Чего вам, а? Вам мало того, что сносят эти небоскребы… – тыкая пальцем на высотные здания, все так же спрашивал у проходящих мимо людей он.

– Да, да, это чудесно, друг мой, их наконец-то сносят! – не расслышав того, что сказал Герман, ответил низкого роста старичок с лысиной на голове. Когда он отвечал, он неуклюже сцеплял ладони друг с другом, отгибая при этом волосатые пальцы в разные стороны, будто боясь их испачкать. Оскалив желтые зубы, он стал смотреть на остановившегося Германа, видимо ожидая от него каких-то слов.

– Пошел к черту! – зло крикнул Герман, поедая того глазами.

– Успокойся, милый, дорогой, пойдем. Успокойся, прошу тебя, – начала его успокаивать Ольга.

Они пошли дальше. Старик простоял в таком положении, то сгибая, то разгибая пальцы рук, еще некоторое время. Он смотрел вслед уходящему человеку, который только что послал его непонятным ругательством; влажные от обиды глаза зачем-то искали фигуру мужчины, который почему-то так грубо с ним обошелся.

– Зачем ты так с ним? – кротко спросила Ольга.

Герман не удостоил ее ответом. «Милый… Дорогой… Почему она назвала меня так? Что за вздор. Потому что хотела, чтобы я поскорее ушел оттуда, оставив этого глупого старика? Да, так и есть! Она бы не сказала этого просто так, она бы не смогла меня назвать… ми-лым, – он поморщился. – Ми-лый – какое непривычное слово. Зачем, зачем она так со мной? – ему стало не по себе и даже появилось ощущение расстройства, которое приходит всегда неожиданно, но виду не показал. – Нет, нет-нет-нет, она меня совершенно не любит, – твердил он снова заученные слова. – Какая дрянь, какая дрянь…»

Его отвлекли слова Ольги, которая сказала, что они почти пришли. Герман помотал головой, осматриваясь по сторонам, отстраняясь от мыслей и приходя в себя.

Людей становилось все больше и больше. До высоток, как кричали люди вокруг, оставалось совсем чуть-чуть, и уже можно было разглядеть их величие и огромные размеры, которые представлялись совсем по-иному издали. Кто-то сидел, свесив ноги вниз, на невысоких постройках, окружающих площадь, надеясь увидеть намного больше, чем те, что стоят снизу, и гораздо отчетливее, чем те люди, которым приходилось тесниться в отдаленных уголках этого необозримого шествия.

Это странная инженерная задумка, которая, по сути, превратилась в своего рода фарс, была отделена довольно большим кордоном, образующим собой круговую заставу; на некотором расстоянии друг от друга стояли люди в черном, которые должны были предотвращать любую возможность перебраться через кордон, хотя никто это делать не собирался, и, даже при желании это сделать было бы весьма трудно, так как большая часть толпы уже находилось в изрядном пьяном бессилии, да и пограничные прозрачные плиты, толщиной в полметра и высотой в семь давали своим видом понять, что любая попытка перебраться через них не увенчается успехом, а только добавит хлопот тому, кто захочет через них перелезть.

У кордона стояла сцена, довольно высокая для того, чтобы выделить специально нанятого для такого случая человека, походящего на импресарио, который с нее говорил. Такие же сцены располагались еще в трех других сторонах света (то есть на севере, западе и востоке; южная сцена как раз находилось в стороне, где были Герман и Ольга), образуя между собой девяностоградусный мнимый угол.

Эти импресарио одеты были весьма официально, только цвета их костюмов были излишне вызывающи: пурпурная жилетка покрывала алую рубашку с голубовато-синей бабочкой у шеи, на ногах были надеты замшевые туфли темно-фиолетового цвета с черным рантом, брюки были красно-оранжевыми. Импресарио время от времени говорили всякий вздор, но людям они нравились, и после завершения той или иной истории слышался смех, разливающийся по толпе, начиная от самых ближних рядов, которые вплотную стояли к сцене, до задних, которые даже не понимали, почему смеются люди, стоящие перед ними, и сами хохотали лишь потому, что смеялись стоящие перед ними. «Они смеются, а мы что, будем стоять и глазеть – смотреться как дураки?» – думали задние ряды, которые постоянно пополнялись новой толпой зевак, спешившей посмотреть на историческое событие, и тоже смеялись. Лишь только люди, охранявшие кордон, не смеялись, во-первых, потому что с утра не брали ни капли в рот, а во-вторых, потому что не положено.

– Ну что же, зачем мы сюда сегодня пришли? – спросил импресарио, лица которого не было видно. Ольга пыталась представить его лицо по голосу. Получалось не очень хорошо: перед глазами плавали части лиц, некогда виденные ею в разных частях Земли. Стереотипные и убогие, они складывались в усатого молодого парнишку, которого она когда-то видела в юго-восточной Азии, усы у него свисали с подбородка всего на несколько сантиметров, начинаясь от ямочки под носом и заканчиваясь симметрично с двух сторон под левой и правой щекой, но даже такая неказистая бороденка придавала тому парнишке лет десять свыше того, сколько ему было на самом деле; и еще обязательно несколько красных прыщей и рубцов, которые, как Ольге казалось, должны были завершать образ этого самого импресарио. Но так или иначе этого нельзя было узнать не подойди они вплотную к человеку, стоящему на сцене, а это было сделать весьма затруднительно, а если говорить честно – то вообще невозможно.

– Снести это уродство! Да, снести… Долой! – кричали с разных сторон невпопад люди, отвечая импресарио. – А ну его! Долой!

Те, кто стоял ближе всех и был еще в состоянии отличать слова от шума в голове, видели, как импресарио улыбнулся, услышав эти крики из толпы.

– Так будем же праздновать этот день, как никогда не праздновали! – вскрикнул он, простирая руки к небесам. – Благодаря губернатору эти неказистые валуны скоро перестанут существовать, так скажем ему спасибо! – и, устремив взгляд на толпу, он стал ждать, как те себя поведут.

Толпа взревела. И тут и там были слышны одобрительные возгласы. «Да пропади он пропадом!» – прокричал один трезвый мужчина в шляпе, но сквозь шум его никто не расслышал.

Импресарио был доволен тем, что видел. Ему было приятно слышать одобрительные возгласы, как он думал, в свой адрес, хотя отчасти те относились либо к пустоте, либо к тем, кто разрешил устроить этот фестиваль; так или иначе импресарио ликовал. Он находился в центре внимания, и, как и положено людям с завышенной самооценкой, злобно ухмыляясь, думал: «Ну и сброд, ну и швах!» Его не постигали неудачи, его не посещало счастье, доступное глупым людям, которые даже не задумываются над тем, как жить, но при всем при этом, этот человек стал посмешищем для публики, ее сущностью и самой важной частью.

За его спиной располагались руины уже снесенных высотных зданий: их еще не успели расчистить до конца, оставив все так, как есть, скорее всего, для того, чтобы не заниматься ерундой лишний раз (чтобы потом убрать все разом, – как сказал губернатор), да и к тому же это придавало свою толику необычайного, чего-то нового, необъятного, но в то же время, в каком-то смысле, прекрасного и завораживающего. Эти руины придавали своеобразность тому месту, где скопилось такое количество людей: стеклянные плиты, из которых собственно и состоял кордон, были полностью облепленные мелкой сизой пылью, но все же прозрачность свою потеряли не полностью, а только отчасти; за стеклами лежали обломки стен и стеклянных панелей (большую часть обломков и самые крупные обломки вывезли в основном для того, чтобы расчистить площадь), разломленные пополам старые бетонные стены, а так же огромная часть того, что не стали выносить из здания: столы, стулья, старую технику – все это валялось так: местами раздавленные предметы быта, разломленная под весом руин мебель, а так же мелкие куски всего-всего, что всегда валялось под рукой, и то, что всегда так трудно найти или, наоборот, потерять.