Александр Бирюков – Бессмертие длиною в жизнь. Книга 3 (страница 6)

– Ой, ой, – крутя головой по сторонам, пыталась возмущаться Ольга. – Хватит, пожалуйста. – Она оказалась в тисках, которые сдавливают всё, что попадется под руку.

Герман, понимая, что рано или поздно придется это сделать, обхватил Ольгу с двух сторон своими крепкими руками и стал стоять в таком неудобном положении, принимая на себя все удары.

– Спасибо, – мило, но как-то болезненно-отстраненно улыбнувшись, сказала она.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, думая каждый о своем.

– Смотри, вон там, вон. – У нее не было возможности показать пальцем, поэтому она кивнула головой. – Человек лежит… Он мертв? – вопрос был больше риторический, но Герман все же ответил.

– Наверное, – как-то слишком мягко ответил он. Ему на секунду показалось, что все его существо размякло, что его привычная мизантропия под воздействием женского взгляда куда-то исчезла. Побоявшись всего этого, он снова принял суровый взгляд, сдвинув к центру брови, и ответил так, как считал нужным ответить: – Такое бывает, умер и умер. Без этого никуда!

Ольге не хотелось туда смотреть, но что-то все же заставляло ее это делать. Исступленная, она всматривалась в смерть как в нечто естественное, чем оно в принципе и было. Ей уже хотелось отвернуться, но глаза этого совсем еще мальчика, лет четырнадцати, безжизненно смотрели, как ей казалось, на нее, хотя на самом же деле они никуда не могли смотреть – они глядели в никуда и познавали ничто. Никто не замечал того, что под ногами кто-то, а именно мальчик лет четырнадцати, лежит; никому до этого не было никакого дела, но Ольга, немного нагнувшись при помощи сильных рук Германа, уйдя от одной реальности, той, которая была над головами людей, ушла в другую – ту, которая находилось на уровне людских ног, туда, где обитали зловонные запахи пота и грязи. В этом мире она наблюдала за ним – мальчиком, который, распластавшись, безжизненно лежал на спине; его шея болталась, как веревка, которая свисает с бревна на виселице, переворачиваясь с одного бока на другой; ребра, видимо, были сломаны и вогнуты внутрь, разодрав внутренние органы. «Возможно, его мать все еще ищет его, крича безумным воем, спрашивая у прохожих… но никому нет дела, – разговаривала Ольга сама с собой. – Его глаза. Сколько в них понимания и беспечности… смерти… и жизни». Ноги мальчика плясали безостановочно, изворачиваясь точно так же, как и его шея, под натиском чьих-то ботинок. «Его глаза, его глаза…» – безумно стонала Ольга. Она все всматривалась ему в лицо, надеясь увидеть там откровение, и казалось, что ответ уже близко, но в этот момент на голову мальчика кто-то неаккуратно наступил: лицо исказилось, рот превратился в бесконечную улыбку, а затем скукожился в маленькую отвратительную складку. Ольге мерещилось, что мальчик кричит, зовет на помощь. Ее голова, как резиновый мяч, пульсировала, и создавалось впечатление, что вот-вот и она лопнет; ей играли как пластилином, теплым и податливым.

Ольгу чуть не вырвало. Сдерживая спазмы из последних сил, он прижалась лицом к плечу Германа и заплакала. Она плакала так, как никогда не плакала. Время потеряло свою ценность, свои свойства, после того, что она увидела, теперь рыдая от обиды и стыда, то и дело нервно вздрагивая. Перед глазами стояло то мгновение, в которое на голову мальчику ступила нога, размозжив ему череп. Ольга взвыла, надеясь выплеснуть в этом крике все то, что она видела, все то, что ей запомнилось и все то, что ей хотелось забыть… «Его глаза, его глаза» – бездумно повторяла она. На секунду она поняла, что увидела в этом мальчике не просто мальчика, а Джелани – того человека, которого когда-то любила.

«Она постоянно плачет. Чего ей опять взбрело в голову?» – подумал Герман.

Ей вдруг стало понятно, что жизнь ничего не стоит в том виде, в котором человечество ее знает, с ее скучными ночами, разбивающими сознание на несколько тысяч частей, с ее страхами и в конечном итоге жалкой погибелью от каких-то неведомых сил – все это ничего не стоит, и, возможно, даже не стоит того, чтобы тратить на это свое время, силы. «Не легче ли от всего этого избавиться, и тогда не придется раздумывать: а стоит ли все это чего-нибудь, надо ли все это ощущать, чувствовать?» – невольно возникали вопросы у Ольги. Ей стало понятно, что смерть, как и жизнь, – ничто; она ничего не значит и ничего не стоит. «Так зачем же все это?»

В этот момент раздался взрыв, окутывая площадь ударной волной. Это ощущение, когда мурашки мгновенно покрывают все тело, моментально объединило всех, от самой макушки и ушей до пальцев ног, выбивая из головы все остальные мысли, кроме этого взрыва и приятного послевкусия, которого все так ждали.

Герман почувствовал, как на него перестали напирать десятки рук. Он выпрямился во весь рост и увидел все, что творилось вокруг: абсолютное безмолвие со стороны людей, огромные клубы пыли и взвеси по сторонам от высотных зданий, а сбоку слышались едва различимые всхлипы Ольги. В этот момент все прекратилось – гвалт и гомон стих.

Когда позже Герман пытался вспомнить, что же было после этой секунды, сколько бы сил не приходилось задействовать, ничего не получалось – просто пробел в памяти, который он никак не мог восполнить. Он часто спрашивал о тех вещах у Ольги, на что та отвечала либо односложными словами, из которых вынести хоть какой-нибудь смысл – значило собрать по крупицам огромную вереницу слов, никак не связанных между собой, что было весьма затруднительно при той лености, которую наблюдал за собой Герман в последнее время, либо Ольга снова уходила в свой мир, в котором не было абсолютно ничего, кроме «безжалостного бреда воспаленного женского мозга», как порой выражался Герман. Порой все же можно было услышать вразумительные ответы, но они тут же распадались на сантиментальные и сумбурные маленькие рассказы, среди которых было много ненужных и совсем не подходящих под данную тему подробностей.

– Да, да, – оживленно начинала Ольга, но потом этот энтузиазм куда-то улетучивался, – помню. А ты разве ничего не помнишь? Как падали дома и люди ликовали, будто свершилось то, чего они так ждали. Ах, да, они этого и ждали, – точно, я помню, помню. И ты стоял рядом, наблюдая за ними – большими домами, которые, разваливаясь, стремились вниз, к земле, надеясь там обрести покой. И небеса, такие голубые, как снежная пелена гор, которые мы когда-то видели, и крики людей, как совокупность тысяч рек, бурливших ярыми потоками с вершин… И еще, еще я помню глаза того мальчика, который барахтался под ногами. – И она начинала плакать. Любой ее плач всегда продолжался довольно долго вне зависимости от его причины, но этот, хоть и был схож с другими, все же немного отличался. Герман так и не смог понять, что за мальчик, о котором Ольга ему толковала, и что за причина, по которой она так горько плачет; скрывая себя настоящего под непроницаемой маской непринужденности, он ждал, пока женщина закончит плакать. – Ты не помнишь? Нет? Он, он лежал там, а в небе летали дирижабли, и их голубые полотна сливались с небесами, которые были похожи на заснеженные шапки гор. Вспомни. – Наступила пауза. – Зачем ты ко мне пришел? – будто бы все забыв, спрашивала она.

– Рассказывай! – настойчиво просил Герман.

– Что рассказывать? Я не понимаю, что ты от меня хочешь, – искренне удивляясь, спрашивала она, смотря ему в лицо широко открытыми глазами.

– Черт подери, – злился Герман, а потом уходил. Он уходил всегда одинаково, с одними и теми же мыслями: «Глупая, глупая женщина!», с одним и тем же непониманием, в котором никак не мог понять, что происходит и с ним, и с ней, и со всеми вокруг: людьми живыми и, что удивительно, мертвыми, которые все еще влияли на настоящее, – его мозг никак не мог найти точку опоры, и поэтому в голове часто возникали сумбурные непонятные мысли, описать и объяснить которые было очень и очень трудно, а порой просто невозможно.

Это был один из тех этапов годовалого пути, который ярко вырисовывался на фоне других, в основном скучных и незапоминающихся. Но все же был и еще один момент, который значимо отразился на жизни двух блуждающих по миру людей, которые совершенно не знали, куда и зачем идут, к чему стремятся, что ищут, но с детским рвением что-то найти и с уверенностью, что это что-то обязательно будет, что оно найдется, шли и шли вперед, пробивая упрямыми головами невидимые преграды.

Не надо спрашивать человека напрямую, чтобы понять, что то, что он ответит – сущая неправда, но только мысли, бесконечно вращающиеся в голове, будут именно той концепцией, которая в конечном итоге и окажется правдой – той непрерывно вещающей правдой, которую мы все хотим слышать, но не можем признать. Единожды соврав или же ответив не то, что есть на самом деле в голове, мы можем пойти не по той дороге, которую сами же и избрали. Пускай все это слишком сложно, и чтобы свести к минимуму пустую болтовню, можно описать все эти метафоры не словами, когда-то отвеченными людьми на n-ые вопросы, но мыслями, которые думал человек, пытаясь что-то проговорить в то момент, когда придумывал ответ на тот же самый вопрос.

Пускай вопрос был на истоке того года, за который и случилось столько всего, и даже не важно, что это был за вопрос, но мысли, которые проносились в голове Германа описывали его натуру лучше, чем что-либо другое.