Александр Бирюков – Бессмертие длиною в жизнь. Книга 3 (страница 7)

Сидя в небольшой ресторанчике при гостинице на окраине мира, где вокруг не было ничего, кроме разве что небольшой заброшенной альпийской деревушки, по улицам которой бродили уставшие туристы, слушая завывания ветра и скрип старых вывесок, потерявших свою красоту десятки и десятки лет назад. Герман сидел на деревянном стуле с бархатным сиденьем, наслаждаясь видом заходящего за горизонт солнца. Уходя, порой просто убегая, люди не заботились о том, как лучше всего оставить свои жилища, в каком виде их забыть, и только пустые стены напоминали до сих пор о том времени, когда здесь случилось нечто страшное. Пыльные окна сурово вглядывались в лица, забирая себе черты людей, но не отражая все то, что забрали в себя. Под ногами хрустела галька, напоминая о зыбкости времени, останавливая и как бы засасывая все вокруг в себя, в свой старый мир цветущих трав и детского смеха, некогда звенящего здесь.

– Позволите сесть? – спросил мужчина, подойдя к столу Германа. Герман не стал отвлекаться, услышав какой-то посторонний шум, отвлекающий его от созерцания видов и спокойствия.

Мужчина сел.

– Меня зовут Чонглин. Я вроде как турист. – Наступила пауза. – Приехал посмотреть эти места. Знаете, наверное, проходя по тому заброшенному городу, который виднеется вдали, – я там был, – сказал он, показывая пальцем в сторону долины, – можно испытать чувства, которые испытывали дети, жившие здесь когда-то… да-да, именно дети; почему-то именно дети, как мне кажется, могли так сильно любить и чувствовать… Взрослые так не умеют. Наверное, в детях есть что-то, чего уже нет у нас.

Герман уже понял, что не видать ему спокойствия с этим незнакомцем, который так беспардонно вмешался в его личное пространство. Герман мельком оглянул своего соседа. Он был в белой рубашке в синюю клеточку, из-под рукавов выглядывали волосатые руки, и волосатые пальцы, которые он сцепил между собой. Лицо на первый взгляд казалось глуповатым, а раскосые глаза только придавали уверенности в том, что этот человек хоть и добрый, но навязчивый и надоедливый.

– Вы, наверное, тоже много путешествуете? Всех, кого я здесь встречал, – все путешественники в некоем роде, если можно так сказать.

– Да, – сухо отозвался Герман, и уже было собрался встать и уйти, как вопрос его визави заставил на секунду остановиться и сесть обратно.

– Я всегда при знакомстве спрашиваю вот что… кстати, как вас? Очень приятно. Так вот, какое самое завораживающее место, которые вы посещали, может быть, которое вам больше всего запомнилось или, быть может, больше всего поразило? Я, видите ли, коллекционирую, если можно так сказать, некоторые места, конечно, не лично те, что видел я, но те, о которых рассказывали мне люди, такие как вы – незнакомцы.

– Такого нет, – тихо пробурчал Герман, но все же остался сидеть. И именно то, что он сказал, кардинально разнилось с тем, о чем он думал. Но Чонглин будто не услышал его ответа. Он продолжал:

– О, у меня много историй, мне говорили о многом, даже слишком о многом, – моя голова битком набита историями, вот только жаль, что эти истории никак не связаны со мной, разве только то, что я слышал, – рассказы тех людей, которых я сам лично встречал. Как же много я слышал. – Герман, потерянным взглядом рассматривал стол, не слушая того, что говорил Чонглин. – О, я могу многое поведать. Однажды, – я хорошо это помню, – один юноша рассказал мне интереснейшую историю о том, как он смог выбраться оттуда, откуда людям вообще не суждено выбраться. Он говорил, что жизнь его так сложилась, как он никогда не предполагал; но, к сожалению, даже это не смогло принести ему той радости, о которой он мечтал. Я не буду называть его имени, хотя я и так не очень-то помню, как его звали, но вместо этого я буду звать его мистером N – так намного лучше, чем, если бы вообще его никак не упомянуть, – Чонглин едва заметно ухмыльнулся, будто бы такие обороты речи и замысловатые высказывания доставляли ему неимоверное удовольствие. – Так вот значит, этот мистер N каким-то чудесным образом выбрался оттуда, откуда, как он сам сказал, никто не может выбраться, будто бы существуют такие места, о которых никто не знает, на которых живут себе поживают люди, такие же свободные, как и мы, но только за исключение того, что они не могут покидать места, где родились, – абсурд, правда? Но его история, хоть и весьма неправдоподобна, все же имеет несколько красивых описательных мест и романтических аллегорий. По правде сказать, я все же не знаю, что из того правда, а что нет, ведь сложно просто так сказать о человеке, что он лжет, а ты попробуй приравнять его к тем, кто хоть немного говорит правду. Понимаю, в наше время это редкость, но все же, хоть я и не берусь утверждать это с той же уверенностью, что и то, что его рассказ так же ирреален, как и правдив, все же мне хочется верить в реальность всех слов мистера N. Он ушел, выбрался из той территории секретов и экзистенциального безумия – мы не можем этого знать наверняка – случайно, в силу обстоятельств, так сказать, но никто не может не получить что-то хорошее, не потеряв ничего при этом. Как он говорил мне, у него осталась там невеста: красивая, молодая девушка, которая любила его; но, как известно, тяга к приключениям намного сильнее, чем привязанность к вещам, в конечном итоге способным потерять свои свойства…

Герман в это время думал о словах Чонглина. Не то, чтобы он рассуждал о том, какие выдумки может поразить больной мозг неизвестного ему человека, но о том, какое воспоминание в памяти способно вывести из некоего равновесия, напомнить о прошлом, повергнув вместе с этим человеческие чувства в состояние агонии и временной амнезии, когда кроме единственно привязавшейся мысли, стоявшей перед глазами картинки, навеянной музыки или ощущения мнимого ветра, не было толком ничего, кроме исступлённого и глупого состояния транса между телом и сознанием.

Конечно, такое место, такая секунда в зараженном идеей мышлении была и у Германа, и то исступленное состояние, на которое никак не обращал внимания Чонглин, было следствием видений, которые ощущал, прощупывал и осознавал Герман в данную секунду, на протяжении нескольких жизней, успев прожить все это за эту секунду в воображении бесчисленным числом вариаций, способных на насколько мгновений перенести всё существо человека в другую, ирреальную, но вместе с тем, единственно правильную реальность, и точно так же за несколько секунд дать возможность пережить ту единственно правильную реальность в бесконечности ее воплощений и возможностей.

Перед взором, как в дымке, Герману виделся город. Город-призрак, по форме своей ничем не отличавшийся от городка на зеленых альпийских лугах, краешек которого не совсем отчетливо виднелся по ту сторону окна старого, но крепкого ресторанчика. Вот только почему-то (а, быть может, по некоторым субъективным причинам) все виделось в черно-белом цвете. Вокруг одноэтажных и двухэтажных полуразрушенных домов и по аллеям, улицам, стояла мутная взвесь, придававшая этому городу-призраку вид давно покинутого людьми места; хотя, с другой стороны, вместо людей здесь обрели свое место растения: маленькие кустарники, сквозь проплешины которых виделись просветы и трава, которая постепенно захватывала этот призрачный город, могучие деревья, которые можно было видеть едва только сойдя с намеченной тропы – главной улицы и аллей, которые просеками разветвляются во все уголки забытого человеком города; по бокам от улиц разрастались высаженные некогда деревья, которые сначала были просто украшением этих улиц – теперь же они стали полноправными хозяевами этих мест, способные и даже имеющие полное право делать то, что им вздумается и тем более как им вздумается, если, конечно, взять во внимание, что такие представители флоры умеют думать и тем более сознавать, что они делают.

Он не помнил ни месяц (хотя по солнцу и распускающимся почкам можно было бы предположить, что началась весна), ни день; он помнил это место, и не просто помнил, но был уверен, что когда-то давно ему было тут хорошо, – вот только когда? Чонглин всё что-то без умолку болтал, наверное, считая, что кому-то это интересно.

«Вот чудак-человек», – пробравшись сквозь толщу воспоминаний, но в тоже время оставаясь еще частью себя в своем воображении, сказал не то, чтобы сам Герман, но его праздное состояние и отвлеченное самолюбие.

На стенах двухэтажных отштукатуренных стен расползлись трещины, одним своим видом способные привести человека в трепет, заставляя испытывать нечто на подобии уважения, которое испытывают люди при встрече с теми, кого боготворят и в тоже время боятся. В некоторых местах корни деревьев, набухая и разрастаясь, выползали из земельных темниц, выглядывая в прогалины не замурованных асфальтом площадок; осматриваясь вокруг, они набирались того света, которого никогда не видели.

Чонглин тем временем рассказывал о том незнакомом ему человеке, которого он, по своим же словам, считал своим другом, что, вероятнее всего, не было так на самом деле. Так или иначе, из уст Чонглина лились невероятные россказни, отражающиеся от стен глухого ресторанчика, не выбираясь за его пределы, так и утопая во всеобщем шуме.