Александр Бирюков – Бессмертие длиною в жизнь. Книга 3 (страница 1)

Александр Бирюков

Бессмертие длиною в жизнь. Книга 3

Книга 3

Часть 1

Человек видит лишь то, что хочет видеть, и верит только в то, во что хочет верить.

Прошел год. За это время многое изменилось: безобидный и вкрадчивый Герман все больше с недоверием относился к своим чувствам по отношению Ольги, которая всегда была рядом с ним; поведение Ольги часто и радикально сменялось, то же можно сказать и об ее видении мира. Она не знала, как относиться к себе самой, как решать те или иные проблемы, которые, как ей казалось, возникали сплошь и рядом. Но все это не делало ее слабее, хотя сама она давно отчаялась найти для себя нечто, что сделало бы ее действительно счастливой. Ей часто вспоминалось, как внезапно обрушились на нее невзгоды, как несколько последовательных событий смогли сломить ее волю к жизни. Вместо того чтобы вернутся в прежнее эмоционально стабильное русло, она превратилась в сомнамбулу, бесцельно бродящую от одного невзрачного желания к другому: любая тяга к существованию обусловливалась лишь мимолетными желаниями, которые Герман пытался, порой не без неприязни и злости, исполнять. Эта хрупкая на вид девушка, наверное, действительно перестала любить Германа, и даже было бы правильней сказать так: прошла влюбленность – прошли и чувства. Это было связанно не с тем, что она никогда и ничего к нему не чувствовала или, может быть, не хотела чувствовать, – совсем нет, отнюдь, она могла бы видеть в нем мужчину, с которым хотелось бы существовать как единый организм, просто стать счастливой, остепениться, любить, но этому просто было не дано свершиться, по крайней мере, в данный момент времени. Ее постоянное безразличие говорило о том, что в ней не осталось былого романтизма, а вместо него теперь только глупое следование к назначенной цели, – но какой? – не знала даже она сама.

За прошедший год ее лицо осунулось, сама она похудела, пальцы порой беспричинно дрожали, рассказывая о страхе перед неизвестностью. Но даже при всех злоключениях судьбы Герман и Ольга всегда были вместе. Герман часто злился, и при этом его злость была обращена не только на Ольгу, нет, порой он сам жалел о том, что вымещает злость на ней, но в основном эти вспышки ярости были следствием его бессилия и бессилия его женщины, которая глупым взглядом смотрела на него, часто не понимая, за что он кричит на нее.

– Как это глупо, как мерзко! Почему мы болтаемся здесь, а? – ходя из угла в угол небольшой комнатки во всеми забытом городке на дороге к очередному желанию девушки (а, может быть, поиску чего-то более важного, совершенного), злился Герман, вымещая свою злость на серой стене номера с обветшалыми напыляемыми обоями прошлого века. – Почему, почему мы здесь? Я просто, просто не понимаю! Зачем мы снова поехали сюда? Ты же знаешь, что здесь ничего не менялось последние сто тысяч лет! Мы были здесь, и здесь… – сделав акцент на слове «здесь» он запнулся, – здесь ничего нет. Я просто хочу понять, почему мы тратим время на какую-то ерунду, на какой-то вздор вместо того, чтобы вернуться к нашим трансгалакическим перелетам. – После этих слов, почти всегда заканчивающихся одинаково, он трогал свой нагрудный или, реже, брючный карман, в надежде, что это поможет ему успокоиться. – Черт, черт – это совершенно не помогает! – чуть ли не плача говорил он.

И действительно, сколько бы он не роптал о том, чтобы вернуться к тому, что они умеют лучше всего, то есть обязанностям рулевого и обязанностям помощника капитана, Ольга совершенно не слушала его, пропуская эти слова мимо ушей. Не было никаких серьезных оснований для столь длительного отсутствия на месте работы. Да, конечно, внезапная смерть капитана была шоком для всех, но от этого шока почему-то не могла оправиться только Ольга, пребывая в депрессии уже год, отказываясь от назначенного лечения стимуляторами и легкими эйфоретиками.

Герману приходилось жертвовать своим временем, чтобы ездить в разные уголки мира в поисках неизвестно чего по желанию своей женщины, которая все чаще и чаще напоминала ему ребенка, за которым ему приходилось следить. Создавалось впечатление, что у Ольги пропала способность к объективному мышлению, а порой вообще отказывал мозг: в такие моменты она сидела, уткнувшись глазами на какой-то предмет, совершенно не реагируя на вопросы, заданные ей, – она думала о чем-то своем, и на деле было не совсем понятно, о чем все-таки ее мысли и с чем связан ее ступор; Герман был уверен, что она просто спит с открытыми глазами. Тогда он прекращал свою тираду слов, получается отпущенных непонятно кому, садился рядом, и накрывал ее чем-нибудь, чтобы та не замерзла во время своего вольнодумия. В такие моменты Герман все же был уверен, что до сих пор любит ее, что еще есть возможность любить ее так, как раньше, но такие мысли посещали его ненадолго, после чего он снова начинал жалеть о свершениях, которые произошли за последний год, вспоминая о них, как о чем-то скверном.

С ее стороны тоже возникали мысли, в которых раскрывалось ее отношение к Герману, но часто даже она сама не понимала, что именно вызывает в ней такие мысли, которые она не в состоянии была понять. Они с Германом были чем-то связанны друг с другом: каким-то общим тоном жизни, общей направленностью мысли и поведения; но на самом деле они не имели ничего общего, и чтобы понять, что же они все-таки значат друг для друга, нужно было приложить максимум сил, коих у Ольги всегда не хватало. Ей часто приходилось передумывать свои мысли, ощущать их по нескольку раз, разжевывая для себя на том простом основании, что они были бессвязны между собой, и нужно было некоторое время, чтобы придумать им общие характер, хоть как-то связывающий их. Слова казались тяжелыми, вязкими, но в то же время легкими: говорить их или выдумывать было очень просто, но осознавать их смысл, понимать, что же они значат на самом деле, какую имеют связь между собой было практически невозможно, скорее даже нереально для того ментального состояния, в котором пребывала Ольга. Она сама не замечала, как чахнет, как ее жизненный потенциал расходуется впустую с каждым новым днем. Но иногда наступал определенный момент, схожий с озарением, некоей точкой, когда появлялось четкая грань между состоянием, которое было раньше и состоянием, в котором пребывает она в данный момент, – тогда она с горечью осознавала, что сильно изменилась и изменилась в худшую сторону. Ей становилось плохо; она начинала плакать, а иногда, когда озарение приходило так неожиданно, а после навязчиво сидело в голове, отдавая яркой болью во всем теле, она убегала из отелей, номеров, домов, гостиниц – отовсюду, и какое-то время блуждала наедине с собой по пустынным улицам небольших городков.

Они почти не бывали в больших городах. Получалось так, что их всегда окружали старые дома, старые улицы, невзрачные места, окутанные тайнами прожитых лет, спокойные уголки, небольшие парки и всегда красивые закаты и яркие восходы – это все были окраины некогда прогрессивной Земли, которая теперь все больше и больше приходила в упадок. Кому нужна эта планета, если теперь все можно начать с чистого листа, с современными технологиями и светлыми идеями о будущем, для которых нужен свежий, новый фундамент, который на Земле уже не заложить. Разрабатывается новый проект по колонизации очередной планеты за пределами Солнечной системы, Марс терраформирован, Венера развивается невообразимыми скачками, Меркурий теоретически может давать столько энергии, сколько не вырабатывает все человечество вместе взятое, а значит, в обозримом будущем будет колонизирован тоже.

Для Ольги эта ветхость была почему-то очень важна. Она всегда и всюду что-то искала. Возможно, это снова было какое-то воспоминание, а, быть может, забытая мелодия, но когда она сама себя спрашивала, что же именно ей приходится искать, ответа не следовало, потому что после относительно длительного времени поисков, все смазывалось и забывалось, но потом все вновь повторялось, как определенный цикл: мысли, желания, переезды, бездумные искания чего-то и снова забытье.

«Зачем все это? Зачем мы так бережно храним воспоминания? – порой думала Ольга. – Может быть, затем, чтобы в какой-то момент наткнуться на них и понять, что жизнь прожита не зря? Но тогда почему они появляются в голове не в какой-то определенный момент, а по своему желанию? – вот вопрос. Но, быть может, все-таки не затем, чтобы их помнить, но затем, чтобы потом вернуться и еще раз ощутить все то, что когда-то было там… Но где там? – в голове или же все-таки в реальной жизни? Тогда зачем мы что-то ищем, ведь ничего, по сути, из этого не было: мне никогда не случалось бывать в таких местах, мне никогда не случалось видеть эти горы и дома, что стоят тут уже не один десяток лет. Так зачем же? – Она посмотрела на луну, серебром висевшую на небосводе. – Вот это я помню, – улыбаясь, думала она. – Мой яблоневый сад и мягкая трава, и еще, еще деревянный домик, уютный и теплый, как чувства ребенка…» После таких мыслей улыбка сама собой слетала с ее уст.

За год изменились не только взгляды на мир Германа и Ольги, не только их отношения друг к другу, но и их физическая подоплека: Герман стал мускулистее, его руки стали сильнее, плечи раздались в стороны, спина стала ровнее, в глазах была видна упрямая воля к жизни, которую исполняли ноги, постоянно шагающие вперед; у Ольги же эти изменения пошли совершенно в другую сторону: спина немного согнулась, руки, хоть и были сильные, но на вид казались вялыми и не способными к любой физической работе, лицо же, несмотря на остальные изменения, похорошело, чарующая улыбка все так же светилась сквозь толщу мрака и бесполезности ее существа. И как бы Герман не думал о своей спутнице всуе, как бы он не относился к ней, к ее заскокам и несуразным прихотям, он все же любил ее, любил ее по-своему, отдавая дань ее озарениям, приходившим всегда неожиданно, ее желаниям и словам, сказанным невзначай; как бы он не говорил о том, как ему надоело это пустое хождение по миру без определенной цели, как бы он не желал немедленно убраться из какой-нибудь захолустной квартирки на окраине забытого всеми городка, ему все же было по душе такое времяпрепровождение. Порой он даже говорил об этом с Ольгой.