Александр Бережной – Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница (страница 7)

Потом сказал, и голос его был тих:

- Гордыня, сын мой. Вот что я слышу. Не раскаяние, а гордость убийством. Да, ты защищал свои жизнь, и честь. Но ты не пришёл в суд. Ты явился в церковь, и ты не жалеешь о крови.

Он подошёл ко мне.

Старый, сухой, но глаза – чёрные, как маслины.

- Епитимья, кабальеро, будет такой. Выслушай и не перечь, ибо я говорю тебе не от себя, но от имени Истинного.

Он поднял руку и стал загибать пальцы:

- Во-первых, постишься на хлебе и воде три дня кряду. Во-вторых, отдашь семье каждого убитого по пять золотых – не как плату за кровь, а как милостыню за упокой их душ. Ибо они – грешники, но также они творения Истинного. В-третьих, молитвенное правило на каждый день в течение всего года…

Священник замолчал, пристально всматриваясь на семейных герб, вышитый на груди слева, под дырой, оставленной пулей.

- Ты не представился, сын мой.

- Я – Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre.

- Альба-Викто… - повторил он, и голос его стал глуше, будто из бочки, - твоя семья была отлучена в три тысячи тридцать первом за участие связи с Тёмными богами.

Пауза.

Он отступил на шаг.

Потом на два.

Уперся спиной в стену исповедальни, словно зверь, загнанный в угол.

- Ты – excommunicatus. Отлучённый. Anathema sit. Твоя душа – вне Церкви, как волк вне овчарни. Покинь это место. Немедленно.

Послышались слова молитвы.

Священник боялся меня.

Боялся и всё равно говорил то, что я должен был услышать.

Это полукровка не соврала.

Не соврала и в этом.

- Не мните о себе лишнего, святой отец, я говорил не с вами. – бросил я, прежде, чем повернуться к нему спиной и, указав пальцем вверх, добавил. – Я говорил с Ним.

Вышел.

Солнце ударило в глаза.

Полукровка стояла в тени, прислонившись к стене, и сжимала в руке поводья и моей лошади, и своей Руфо.

Она посмотрела на меня.

- Мне жаль, дон Раймундо.

- Жалость – для слабых. – отмахнулся я. – Нам нужно в аббатство Санта-Марии Д`Аррагонской. Я должен увидеть бумаги суда над моей семьёй.

- Но…

- Я сказал. – оборвал я её и, забрав поводья, запрыгнул в седло.

Она промолчала.

Только дёрнула щекой и тут же взлетела в седло.

Это вышло у неё лучше, чем вышел поклон. Видна была привычка.

По дороге в аббатство сделал небольшой крюк: необходимо было проверить имение, что у Эльвестро.

Имения не было.

Были руины.

Старые, заросшие уже даже не травой или кустарником, отдавшиеся во власть деревьев, что поднимали свои кроны в небо.

Подарок от жениха Клары, от этого торговца.

Имения никогда мне не нравилось. Я даже отказался переступать его порог.

Так почему же сейчас, смотря на его руины, я испытываю злость?

Пришпорил лошадь.

Скачка к аббатству продолжалась – теперь быстрее, чем прежде.

Мне нужны были ответы, которые могли быть в архивах обители.

Лошадь подо мной пала почти сразу после заката, когда проклятое солнца наконец скрылось за горизонтом.

Просто опустилась на передние колени, как будто хотела поклониться дороге: передние бабки хрустнули суставами, в седле меня дёрнуло вниз и вправо. Я даже не пытался удержать равновесия, просто сгруппировался, перекатился через правое плечо, как с лошади, которая уже не лошадь, а мешок мяса с костями.

Поднялся.

Повернулся.

Лошадь лежала на боку, задние ноги поджаты, передняя вытянута неестественно прямо, копытом вверх. Голова запрокинута, губы оттянуты, дёсны белые. Глаз смотрит в небо – равнодушно, как у покойника, который уже ничего не ждёт.

Она ещё дышала – тяжело, через открытый рот, с влажным присвистом. Но не билась, не стонала. Только левая нога дёргалась мелко, будто лошади что-то снилось.

- Нужна передышка. У Руфо уже нет сил. Совсем. – сказала полукровка, стараясь не смотреть на меня.

- Мне передышка не нужна.

Если не сказать большее: с приходом ночи я ощутил прилив сил и какую-то пьянящую лёгкость, какая бывает от бутылки «Sangre de una diosa».

Я вынул шпагу из ножен и разрезал свою ладонь.

Глубоко.

Так бывает, когда хмель и ночь шепчут тебе на ухо свои истории.

Я опустил ладонь на голову умирающей лошади, и приказал:

- Вставай, Кр-р-р-рах! Вставай!

Конь дёрнулся.

Всей тушей – как от удара.

Глаза – секунду назад равнодушные – вспыхнули, и он поднялся.

Огонь в глазах его обещал: к рассвету я буду уже в аббатстве.

- Моей Руфо нужен отдых. – повторила полукровка свою мысль.

- А мне – нет. – ответил я и пришпорил Краха.

Священник подтвердил слова полукровки.

Увиденные мной руины своим молчанием говорили о том же.