Александр Бережной – Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница (страница 6)
После уточнил – где находится ближайший к нам город.
Оказалось, что мы недалеко от Эльвенто.
Это была хорошая новость – там была церковь.
Мне следовало её посетить и исповедаться.
Глупости о том, что я теперь не тот, кому следует посещать церкви и исповедоваться, и о том, что сбежавшие всадники будут двигаться с подкреплением нам на встречу – из Эльвенто – проигнорировал.
Не было желания объяснять язычнице, что идальго без веры тоже самое, что и идальго без шпаги – самозванец.
Оседлав одну из лошадей, велел полукровке идти за своей Руфо.
От священника мне нужна была не только исповедь, но и подтверждение того, что я услышал от этой полукровки.
Триста лет.
Я закрыл глаза.
И когда открыл – ничего не изменилось.
Немилосердное солнце.
Круп Руфо и спина полукровки впереди.
Родные…
Я выясню, что же произошло.
Выясню, не будь я Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre.
Полукровка опасалась, что бежавшие всадники приведут подкрепление.
Опасения не оправдались.
Стражники на городских воротах откровенно скучали, и верно бы пропустили нас без досмотра, но сержант с выражением поглядел на одного из своих подчинённый и тот, отлипнув от стены, перегородил нам городу.
- Предъявите бумаги.
Полукровка что-то быстро сказала.
Мелькнуло несколько монет, и с некоторой задержкой прозвучало:
- Проезжайте.
У стражников на воротах тоже были пистоли и то, что полукровка назвала «мушкеты».
Раньше алебарды теперь – это.
Я был ещё плохо знаком с новым оружие, но мне определённо уже не нравилось, возможно, даже больше чем не нравились маги и их магия.
Церковь носила отпечатки времени, которых раньше не было.
Ступени, ведущие к входу выщерблены множеством ног, прошедших по ним.
Лики святых на барельефах почти стёрты дождями.
Трещины в кладке.
Я оглядел площадь, дома вокруг.
Некоторые из них помнил.
Вон в том жил один из друзей моего отца. Мы несколько раз гостили у него.
- Жди. – бросил поводья полукровке и пошёл к дверям.
Она не успела поймать или, скорее не захотела ловить, и они упали в пыль.
Я не обернулся.
Я переступил порог.
Стало чуть легче.
Внутри не было столько солнца.
Пахло ладаном, воском – и ещё тем особенным, сладковато-затхлым дыханием старых камней, которые помнят исповеди лучше, чем сами грешники. Что-то едва слышно шептало пламя свечи перед алтарем.
Священник сидел в кресле у стенки исповедальни – старый, сутулый, с седой, жидкой бородой клинышком, в потертой рясе из грубого сукна. В руках – чётки из дешёвого дерева, почерневшие от пальцев.
Он поднял глаза.
И замер.
Увидел шпагу. Увидел мой камзол — зеленый с рваной дырой на плече со следами крови. Тёмное на зелёном.
Пауза.
Долгая.
Он медленно поднял бровь – левую, потому что правая приспущена была от старости, и казалось, что священник всегда смотрит с недоверием:
- Давно не были на исповеди, сын мой?
- Смотря – какой сейчас год идёт.
Священник посмотрел на меня с сомнением, которое перетекало в подозрение, но ответил:
- Три тысячи восемьдесят третий…
Я кивнул.
Полукровка не солгала.
- Дольше, чем я хотел бы, святой отец. – усмехнулся я краем губ. – Гораздо дольше.
Он не ответил на усмешку.
Встал.
Жестом велел мне подойти ближе.
- Ты в крови, кабальеро. И не только на камзоле. Я чую запах железа.
- Я убил сегодня, святой отец.
Тишина будто бы стала плотнее, даже пламя свечи, что недавно тихо шептало, притихло.
- Не на дуэли. – добавил я. – Их было семеро. Они напали первыми. Двоих отправил к праотцам. Остальные разбежались, как крысы.
- Ты защищал свою жизнь?
- Не только жизнь, но и честь. Честь – она превыше жизни, а эти семеро оскорбили меня, и испортили мой камзол.
Священник поджал губы так, что они побелели.
Долго молчал.