Александр Бережной – Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница (страница 5)

Лица небриты.

У седел – какие-то непонятные толстые палки с рукоятями.

- Кто такие? – спросил я, когда всадники, переведя своих лошадей на шаг, остановились в шагах пятнадцати от меня.

Тот, что был в центре – широкий в плечах – сплюнул, а потом бросил:

- А ты кто такой, чтобы спрашивать, pendejo?

Мерзавец?

Нет, это не слова Фера.

И это не его люди.

Он не стал бы связываться с такими.

- Я – тот, кто задает вопросы. – я не повысил голоса.

Ответом был смех, а потом вновь заговорил широкоплечий:

- Cabron, не знаю, что это puta тебе наплела, но она не стоит того, чтобы тут сдохнуть.

Я вынул шпагу из ножен.

Медленно.

- Слышь, - сказал он и направил на меня одну из тех палок, что я приметил, - нам нужна девка. Отдай. Нет – я тебя пристрелю, как собаку.

Я посмотрел внимательнее на его палку.

Короткая, как обрубок, с колесиком сбоку и выпирающей железкой в форме птичьей головы.

- Я – Рай…

Договорить мне не дали: палка гулко бахнула, укутывая всадников облаком дыма.

Мне в плечо ударило чем-то.

Я от неожиданности даже немного развернулся.

Из дыма послышался смех, периодически переходящий в кашель.

Дым вонял.

Это я чуял даже на расстоянии.

В моём чудесном камзоле в районе плеча теперь была дыра.

Я посмотрел на дыру.

Потом – на всадников.

Они перестали смеяться.

Крови и боли не было.

Всадники направили на меня свои странные палки.

Палки рявкнули – не в лад, как пьяные менестрели. Что-то просвистело там, где я только что стоял.

Шпага вошла в горло широкоплечему, не встретив сопротивления. Он захрипел, выронил свою палку, схватился за шею обеими руками, как будто это могло помочь.

Выдёргиваю клинок.

Тело широкоплечего мешком оседает вниз. Лошадь шарахается в сторону, едва не сбросив своего всадника – того, что слева. Молодого, с редкой порослью на щеках. Глаза – круглые.

Я делаю шаг вперёд.

Не к нему – к третьему.

Шпага скользит ему под мышку – в то место, где нет рёбер. Он охнул, сложился пополам и вместе с лошадью начал заваливаться вбок. Я едва успел отпрыгнуть, чтобы не оказаться под ними.

Четвертый разворачивает лошадь. Он намерен бежать.

Пятый, поднимает свою палку, но руки у него трясутся.

Я смотрю на него.

Он стреляет в воздух.

А потом разворачивает лошадь и скачет за четвёртым.

Шестой и седьмой уже далеко, а вместе с ними второй.

Я вижу их спины, мелькающие между деревьями. Копыта выбивают комья земли.

Лезвие было в крови по самую гарду. И правая рука – та, что сжимала эфес – тоже.

Ржание испуганных лошадей.

Два трупа в пыли.

- Полукровка, говори. – не оборачиваясь, приказываю я и начинаю чистить свою шпагу от крови.

Говорить полукровка любила.

И теперь я ей почти верил, ведь каждое слово своим молчаливым согласием подтверждали два трупа.

Кровь исчезла с ладони быстрее, чем я стёр её со шпаги.

Впиталась в кожу.

Из раны на плече выпал круглый шарик, названный полукровкой «пуля». Само оружие, из которого эта пуля была выпущена, называлось «пистоль». И работало не за счёт магии, за счёт пороха, того самого, что в фейерверках.

Камзол испорчен, и пока возможность как-то исправить это отсутствовала.

Из того, что я услышал, сейчас шёл год три тысячи восемьдесят третий после Падения Небес, а это значило что я провёл в склепе почти триста лет.

О том, что моя семья вычеркнута из списка Великих Семей, полукровка не упоминала, зато много говорила о штормах в Межреальности, разорвавших связи между мирами, о напасти насланной Тёмными богами, из-за которой почти вся Саламанка обезлюдела.

Говорила полукровка и о предсказании; о том, что шпага, рождённая в прошлой эпохе, остановит нашествие. И называла этой шпагой меня, отдельно акцентируя внимание на том, что она-то догадалась: речь идёт о шпаге, как метафоре идальго, а не об оружии.

- Предсказание, - поморщился я, - глупость. Истинный дал нам свободную волю и шпагу, чтобы мы сами решали свои судьбы, поэтому прошу в моём присутствии больше не упоминать свои языческие верования.

- Дон Раймундо, это…

- Я сказал. – прервал я её.

Полукровка посмотрела на меня так, что я усомнился в том, что недавно видел поклон в её исполнении.

Я видел такой взгляд у необъезженных лошадок, которым не нравилось то, что теперь они должны служить тому, кто ими владел. Но в конечном итоге они понимали, что для таких, как они, это великая честь служить таким как я.

Просто нужно время, чтобы это понимание пришло.

Время и жёсткая рука.

Когда меня утомили жара и слова полукровки, я жестом велел ей замолчать.