Александр Белоусов – Приказ выжить: Изгой (страница 5)

Не дышу.

Тварь долго всматривается в темноту. Потом отворачивается. Скрежет начинает удаляться.

— Не нашли, — шепчу. — Или не заинтересовались.

Жду. Пять минут. Десять. Тишина.

Осторожно подхожу к щели. Смотрю.

Твари не ушли. Копошатся внизу, у входа. Одна легла прямо на снег, поджав длинные руки. Ждут.

Чувствуют меня. Запах, тепло, что-то живое. Не уйдут.

— Надо уходить, — решаю. — Но не через низ.

---

Осматриваю подвал. В дальней стене — контур, похожий на дверной проём, заваленный досками. Разгребаю завал. Лестница. Ступени бетонные, засыпанные мусором. Уходят вверх.

Поднимаюсь медленно, бесшумно. Ставлю ногу на носок, как учили в разведке. Каждый звук кажется оглушительным в этой тишине.

---

Коридор упирается в тяжёлую металлическую дверь, наполовину сорванную с петель. За ней — серый свет и холодный воздух. Выглядываю.

Я на уровне первого этажа. Вокруг — хаос из камня, арматуры, обломков. Твари внизу, у подвала. Не вижу их, но слышу скрежет.

— Наверх, — шепчу.

Пожарная лестница. Ржавая, обледенелая. Лезу, цепляясь руками за ступени, подтягиваясь, не глядя вниз.

Третий этаж. Пятый. Седьмой.

Восьмой этаж обрывается — выше только пустота и торчащая арматура. Выхожу на уцелевший кусок перекрытия. Сажусь в угол, прижимаюсь спиной к стене.

---

Отсюда видно далеко.

Я сижу на восьмом этаже, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, и смотрю на этот мёртвый город. Он простирается на километры — кварталы разрушенных зданий, чёрные остовы, торчащие из снега, как сгнившие зубы. Кое-где ещё угадываются улицы — широкие проспекты, заваленные обломками, вмёрзшие в лёд машины. Я видит даже старый мост вдалеке, переломленный пополам, его пролёты уходят в чёрную воду замёрзшей реки.

Ни дыма. Ни огней. Ни признаков жизни.

Только снег и руины. И небо — фиолетовое, низкое, давящее. Облака не двигаются, висят неподвижно, как нарисованные. Свет от них — тусклый, больной, он не греет, только освещает, делая всё вокруг плоским, неестественным.

Внизу, у подвала, копошатся твари. Я вижу их сверху — пять, шесть серых теней. Они двигаются медленно, переставляя длинные руки, волоча их по снегу. Головы опущены, будто они что-то вынюхивают. Иногда одна из них замирает, поднимает морду к небу, и я вижу щель вместо рта, из которой торчат тонкие иглы.

Сердце колотится где-то в горле. Каждый удар отдаётся в висках, в пальцах, в кончиках замёрзших ног. Я смотрю на них и думаю: что это? Мутанты? Жертвы радиации? Или что-то другое, чего я пока не понимаю?

Одна из тварей — та, что крупнее остальных — поднимает голову и смотрит прямо на меня.

Я замираю. Даже дышать перестаю.

Она смотрит долго. Мелкие зелёные глаза горят в темноте. Я чувствую её взгляд — он скользит по стене, по этажам, по тому месту, где я спрятался. Я молюсь, чтобы она меня не заметила. Не потому, что я религиозен — я никогда не был. Просто в голове всплывают слова, которые когда-то говорила мама: «Господи, помилуй».

Тварь отворачивается.

Опускает морду и продолжает копаться в снегу.

— Не видит, — выдыхаю я.

Голос дрожит. Я сам не свой.

Я закрываю глаза на секунду, пытаюсь унять дрожь. В голове — мысли, липкие, тяжёлые. О Полине, об Андрее, о доме. О том, что я никогда их больше не увижу. О том, что я умер. Или нет? Я здесь. Я жив. Но в чужом теле, в чужом мире, окружённый чудовищами.

Открываю глаза.

Твари всё там же. Они не уходят. Они ждут. Они чувствуют меня — запах, тепло, что-то живое.

— Ждут, — шепчу я.

И вдруг понимаю, что холод уже начал свою работу.

---

Холод приходит не сразу.

Сначала он просто щиплет щёки, как лёгкий морозец. Я думаю: терпимо, минус пятнадцать — не смертельно. Я бывал и в худших условиях. В Норвегии, на учениях, было и минус тридцать. Я справлюсь.

Но потом я чувствую, как немеют пальцы на ногах.

Обмотки — самодельные тряпки, которыми обмотаны ступни — промокли ещё в подвале. Сейчас они замёрзли, превратились в ледяные колодки. Пальцы не гнутся, не шевелятся. Я пробую пошевелить ими — пустота. Ни боли, ни тепла. Только онемение.

Я снимаю сапоги — вернее, эти подобия сапог, сшитые из кусков дерматина. Разматываю обмотки. Пальцы белые, восковые. Я начинаю растирать их снегом — боль возвращается, жгучая, противная. Но это хорошо. Значит, не отморозил.

— Шевелись, — говорю себе. — Не давай себе замёрзнуть.

Я снова заматываю ноги, туже, плотнее. Обуваюсь. Встаю, делаю несколько шагов по площадке. Ноги слушаются плохо, но я заставляю их двигаться.

Ветер на высоте сильнее, чем внизу. Он задувает под куртку, поднимает подол, выстужает спину. Я ёжусь, прячу руки в рукава. Ткань тонкая, вата спрессовалась — не греет.

— Дыши, — напоминаю себе. — Главное — дышать.

Я начинаю делать микродвижения: напрягаю мышцы ног, потом расслабляю. Сжимаю ягодицы, пресс. Заставляю кровь циркулировать. Старая армейская техника — когда нет возможности двигаться активно, нужно хотя бы так поддерживать тепло.

Память подкидывает картинки. Норвегия, учения, инструктор, который учил нас выживать в холоде. «Если вы чувствуете, что замерзаете, — говорил он, — не сидите на месте. Двигайтесь. Даже если просто шевелите пальцами. Даже если просто сжимаете и разжимаете кулаки. Движение — это жизнь».

Сейчас я понимаю, как он был прав.

---

Двадцать минут. Полчаса.

Твари не уходят. Они обосновались внизу, будто чувствуют, что добыча рядом. Одна из них лежит на снегу, поджав под себя длинные руки.

— Ждут, — понимаю я.

Трогаю нос — чувствую. Щипаю щёку — кожа реагирует. Пока не обморозился.

— Ещё полчаса, — ставлю себе срок. — Если не уйдут, придётся рисковать.

Но они не уходят. Время тянется медленно. Я считаю про себя, чтобы не заснуть. Раз-два-три-четыре, вдох-выдох. Потом заново.

Мысли уходят к Полине, к Андрею. Видят ли они меня сейчас? Считают погибшим? Хоронят? Или надеются, что в плену, что вернусь?

— Простите, — шепчу. — Я живой. Я постараюсь вернуться.

Вру сам себе. Понимаю, что вернуться некуда. Тела моего нет, мир чужой, а до семьи — не долететь даже на моём Су-25.

Но держаться за эту мысль легче.

---

Час.

Пальцы на руках немеют. С трудом сжимаю их в кулаки. Ступни превратились в ледышки. Дыхание вырывается клубами пара, оседает инеем на воротнике.

Смотрю на свои руки. Белые, негнущиеся.