Чернышев (с сомнением): У кого? У вашего брата? Ну-у…
Полина (недоуменно): Чего это я на моего брата буду смотреть?! Я, чай, не извращенка какая-нибудь! Я еще когда он шел в свадебном танце с нашей племяшкой – простушкою Дезире, все это отметила. Вот девке-то повезло! (С обидой:) И все равно – красивые лодыжки не повод отнимать трон у моего брата.
Чернышев (умоляюще): А при чем же здесь Бернадот? Голландцы сами собрали свои Генеральные штаты и лишили вашего брата короны. А потом опять же через Генеральные штаты просили государя отдать корону ничего не подозревавшему Бернадоту. Это голландцев стоит наказывать, а не его!
Полина (задумчиво): Ну, не знаю… Напо со зла всю Голландию упразднил и начал проводить там повальные конфискации… Но и Бернадот виноват, раз уж он подал повод… Опять же его сигару нашли… Ну, не знаю…
Чернышев (присаживаясь ближе к Полине): Ну стоит ли казнить обладателя столь красивых лодыжек из-за какого-то окурка сигары? Может быть, ссылка? Пожизненная… А то ведь казнили однажды маршала Богарне по надуманным обвинениям, а он потом стране ой как понадобился! Будь жив Богарне, вам никогда не пришлось бы мириться с его Жозефиною…
Полина (с чувством): Противная негра! Что ж, я подумаю… Так как насчет того, чтобы меня немного утешить?
Павильон. Весна. День. Париж.
Тюильри. Парадная лестница
На парадной лестнице Тюильри новая французская императрица Мария-Луиза Австрийская прощается с доставившим ее в Париж бывшим ее женихом графом фон Нейпергом. Мария-Луиза в строгом сером наряде похожа то ли на бравого офицера, то ли на античную статую, а граф фон Нейперг, вставший на одно колено у ее ног, напоминает старого потрепанного боевого кота. Сходство усиливают торчащие во все стороны непослушные жесткие усы и вихры графа, его лицо, изрезанное боевыми шрамами, и огромная черная повязка на правом глазу.
Граф поступил на военную службу в шестнадцать лет и успел поучаствовать решительно во всех военных кампаниях с участием Австрии, заслужил там всеобщее уважение своей храбростью и трепет своей невероятной жестокостью. За глаза его зовут не иначе как «современный Арес». Его почти бесконечное сватовство к младшей дочери австрийского императора получило в народе шутливое определение «домогательство Ареса к Венере», и, по слухам, «Арес» и «Венера» уже почти нашли общий язык, однако беспросветная бедность графа фон Пейперга сделала императора Иосифа в отношении этого сватовства непреклонным. И вот… Сам Бонапарт настоял на том, чтобы именно фон Нейперг возглавил охрану его будущей жены и тем самым стал офицером Франции – подвластным Наполеоновым прихотям.
Нейперг: Ну…. Вот и все, Ваше Величество… Передаю вас с рук на руки, надеюсь, что с вашей головы здесь не упадет даже волос… Однако же, коль будет вам малейшая обида, вам должно будет меня только кликнуть…
Мария-Луиза: Я проплакала все наше путешествие… Как жаль, что оно так скоро закончилось… Я буду помнить о вас, я буду каждый день молиться о вас… Прошу вас дать мне обещание, что вы не ввяжетесь в дурацкие драки и дуэли, к которым вы склонны… Эти лягушатники… Мой муж пару раз так смотрел в вашу сторону… Уверена, они вас подведут к дуэли нарочно! Вы должны обещать…
Нейперг: Ах, мадам, скоро у вас будут дети, и вы забудете обо мне. Поэт сказал: «Любовь уходит навсегда, когда нас разлучает море…».
Мария Луиза (со слезами в голосе): Неправда! Поэт сказал «иногда», а не «навсегда»! Так нечестно.
Нейперг (с мягкой улыбкой, которую в столь звероподобном создании трудно вообразить): Отдайте приказ, и я пойду против сразу двух наших империй, против воли вашего папеньки, и, клянусь честью, я смогу вас отсюда увезти!
Мария-Луиза (с печалью): А как же Господь? Пред ликом его я уже другому отдана и буду век ему верна… Я католичка…
Нейперг (с горечью): Тогда прощайте, Ваше Величество. И знайте, коль придет трудный час, я обязательно вернусь и спасу вас из любой беды и против всех законов и правил! Это я вам обещаю!
Натура. Весна. Вечер. Париж. 4 в
Консьержери. Вход в тюрьму
У ворот тюрьмы небольшое столпотворение. Группа жандармов обыскивает графа фон Нейперга, которого обвинили в угрозах и предполагаемом покушении на жизнь французского императора. С графа уже сорвали эполеты и забрали оружие и теперь переругиваются у ворот тюрьмы на тему сдачи ремней, ибо все опасаются, что на оставленных ему ремнях граф повесится. Тот же возмущается и кричит, что лягушатники нынче все атеисты, а он глубоко религиозный католик, а католики не вешаются. В ответ звучат шутки о судьбе некоего русского по имени Пьер Долгорукий. Мол, было императору видение, что тот повесится, и тот сам взял и повесился. На это фон Нейперг отвечает, мол, не дождетесь.
В этот миг к дверям тюрьмы подъезжает новая карета. Пз нее выталкивают маршала Бернадота, тоже без эполет и обезоруженного. Его обвиняют в подстрекании голландцев к свержению Людовика Бонапарта. По этому обвинению его так же, как и фон Нейперга, по французским законам ждет смертная казнь. Охранники с Бернадотом не слишком-то церемонятся и толкают его из кареты со всей силы. Бернадот практически выпадает на улицу, чуть не падает и, пытаясь удержаться на ногах, хватается за стоящего перед ним Нейперга и в плаще последнего при этом запутывается. Плащ распахивается, и оказывается, что парадная, расшитая золотом и украшенная всеми мыслимыми медалями кожаная перевязь фон Нейперга, со стороны спины сделана из самой простой и дешевой кожи. На большее у вечно нищего Нейперга просто не было средств. Нейперг и Бернадот отчаянно пытаются друг с другом распутаться, и Нейперг кричит.
Нейперг: Дьявол! Да вы что, с ума спятили, что бросаетесь на людей?!
Бернадот: Простите, сударь! Но я очень спешу! В тюрьме, по слухам, уже время ужина, и там – макароны дают!
Нейперг: Вы что, глаза забываете дома, когда бежите за макаронами?!
Бернадот (с досадою): Нет, тысяча чертей! И глаза мои уже видели то, что вы не готовы показывать окружающим!
Нейперг (с яростью): Да, черт бы вас побрал! Будь у меня нынче оружие в руках, дело бы уже закончилось трепкой!
Бернадот (снисходительно): Это все отговорочки, вам бы лишь языком трепать, куда вам до трепки!
Нейперг: Я вызываю вас на дуэль! Вот здесь – на этом месте! В двенадцать дня – на другой день после… после того, как обоих нас выпустят!
Жандармы от этих слов фон Нейперга начинают покатываться. Затем старший из них восклицает.
Полен: Да уж, на другой день после того, как вам обоим отрубят голову! Обязательно встретитесь! А мы похохочем, когда два безголовых будут шпагами друг в друга тыкать! Кстати, братцы, идея – а давайте засунем их в одну камеру. Все помощь казне – придется заряжать лишь одну гильотину заместо двух, и мыть потом в два раза меньше!
Павильон. Весна. Вечер. Париж. 5 в
Тюильри. Покои Наполеона
В зале для приемов Наполеон слушает доклад Савари и Шулъмейстера.
Савари: В день прибытия датского принца в Стокгольм среди встречавших были некие негодяи, которые бросили в принца камень. Камень то ли пробил ему голову, то ли рассек ее. К счастью, в толпе сразу нашелся искусный лекарь, который перевязал несчастному рану и даже влил ему в рот укрепляющее снадобье. Увы, это не помогло, и принц сразу умер.
Наполеон (с чувством): Боже… Какой коновал… Не хотел бы я, чтобы у меня был такой лекарь…
Шульмейстер (с деланным оскорблением): Так я что – отставлен?!
Наполеон (растерянно): В смысле?
Шульмейстер (сухо): Я был тот лекарь, что перевязал рану принцу датскому. Вы сказали, что такой лекарь вам не нужен. Так я что – уволен?!
В первый миг на лице императора ошеломленное выражение. Потом он начинает мерзко хихикать и грозить пальцем Шульмейстеру.
Наполеон: Опять вы?! И опять меня провели! А я ведь должен был, я обязан был догадаться! И вас не схватили?!
Шульмейстер (сухо): Никак нет. Толпа отчего-то решила, что это проделки фаворита прежнего шведского короля, которого звали фон Ферзен. Под моим руководством толпа пошла и голыми руками порвала несчастного заживо на куски. Я сам был поражен ее кровожадностью, но ведь они – дикие шведы, и этим все объясняется.
Савари (чуть покашливая): У этой истории есть еще одно измерение. Фон Ферзен был ставленник англичан. Растерзав Ферзена, толпа испугалась мести британцев. Теперь шведы, опасаясь неминуемого вторжения, просят от нас француза-наместника. Правда, и тут они – шведы, потому что желают невыполнимого.
Наполеон (с интересом): Чего ж именно?
Савари (сухо): Наш человек обязан быть лютеранином. Таково главное из условий. Франция же всегда была страна католическая, а еще больше теперь у нас атеистов. Из действующих генералов и министров посылать получается некого!
Наполеон (на миг задумавшись, а потом радостно поднимая палец): А вот и нет! Есть у меня в запасе изменник из лютеран. Этот безумный гасконец, черт бы его побрал, Бернадот! Мне как раз Полина давеча про него всю душу вымотала, мол, отпусти ты его – у него красивые ляжки! Ну на хрена мне его ляжки?! А шведам-то в самый раз, отправим-ка мы его, как этакую гуманитарную помощь. Окорочка Бернадота – вот как это будут потом называть! Заодно и Дезире мне мозг из-за казни мужа не вынесет, а если его эти шведы на части порвут или даже сожрут, так я не стану лить слез! Готовьте-ка его послом в Швецию!
