Натура. Весна. Утро. Париж.
Консьержери. Ворота тюрьмы
Из ворот тюрьмы выходят Бернадот и Нейперг. Оба они оправляют помятую в темнице одежду, проверяют возвращенное им личное оружие и всячески охорашиваются.
Нейперг: Кстати, был весьма изумлен, когда вы сказали им, что без своего начальника охраны – то есть меня – вы на свободу не выйдете. Так как впереди у нас обоих гильотина маячила, был потрясен сим поступком до глубины. Хоть вы и проклятый гугенот!
Бернадот: От чертова католика слышу! Однако же времена прежних войн из-за мессы, на мой взгляд, уже в прошлом. А шведы, по слухам, какие-то дикие! Так что мне хороший рубака, прикрывающий спину, в их краях нужен. А вы мне понравились!
Нейперг (с хитрецой): И что же? Скоро часы пробьют полдень, и вот мы здесь, и оба уже при оружии. Как насчет прежних планов?
Бернадот (с сердцем): Да идите вы в баню! Дались вам эти двенадцать часов! Нам нужно в Стокгольм по делу – срочно! Я скачу вот сейчас и не хочу ждать: не дай бог, Бонапарт передумает!
Нейперг (кивая головой): Резонно! В первый раз соглашусь с гугенотом! (Оборачиваясь куда-то к центру Парижа и с чувством:) Жди меня! Я вернусь! Смотри у меня – очень жди!
Натура. Весна. День. Варшава.
Лагерь для записи волонтеров
У большой палатки развеваются флаги Польши и Франции. В ожидании грядущей войны против русских идет набор волонтеров. В особой очереди стоят бывшие офицеры русской, прусской и австрийской армии. От них требуется доказать свою польскую кровь и дать присягу в верности Польше. Из-за того, что она нынче – Варшавское герцогство королевства Саксония, многие офицеры тут же начинают спорить, и поэтому присягу принимают у кого-то в верности Польше, у кого-то Саксонии, у кого-то самому Бонапарту, а у кого-то и маршалу Юзефу Понятовскому. И все это одновременно. Из очереди бывших офицеров выходит Фаддей Булгарин. Уже притомившийся французский рекрутер его спрашивает.
Денев: Имя, фамилия, за какую сражались из родин?
Булгарин: Корнет уланского великого князя Константина Павловича полка – Ян Тадеуш Кшиштов Булгарин! Готов служить любой родине за совершенно любые деньги!
Денев (с легким ошеломлением оглядывая молоденького корнета): Что ж… Хорошо, что хоть – честно… Эй, Воклен, поищите-ка его в списках. Люди Константина для нас все известны!
Воклен (копаясь в каких-то папках): Нет такого! Хотя… Тут есть какой-то Фаддей Булгарин, но он записался в полк как будто бы белорус, а поляка такого нет! Опять же и фамилия, на мой вкус, не польская.
Булгарин (торопливо): Да я это, я! Фамилия моя самая что ни на есть польская – мы из Шкандербек-Булгариных, князей албанско-болгарского происхождения, перебравшихся некогда в Польшу!
А белорусом я назвался лишь потому, что поляков щемили и считали изменниками. Ну, после того, что произошло при Аустерлице…
Денев (брезгливо меряя Булгарина взглядом): Так и запишем: болгарин албанского происхожденья по фамилии Булгарин. Выдает себя за поляка, хоть по документам пишет себя – белорус. Суть мне уже понятна. (Задумчиво чешет затылок.) Ну что ж, корнет, расскажите, за что вас со службы уволили.
Булгарин (заискивающе): Я же был призван уже после Аустерлица и попал в плен под Фридландом. Ну и… Как побывавшего в плену, меня на год со службы отчислили, а потом я припомнил мои польские корни, и вот я здесь…
Денев (сухо): Воклен, у нас же ведь есть доклады Константиновой контрразведки? Что там про этого сказано? У них же после года отставки восстанавливали в правах безусловно, если чин не выше капитанского, а он был корнет.
Воклен (погружаясь в серые папки): Здесь сказано, что при Фридланде он притворился убитым. Был приколот штыком поляка из трофейной команды. Выдал себя, но смог убедить поляков-трофейщи-ков, что такой же поляк. В знак доказательства сам начал тыкать штыком в тела русских павших. У этого были свидетели. Будучи в плену, попал под суд чести, но так как не было доказательств, что он тыкал штыком не в трупы, его лишь лишили офицерского звания и изгнали из армии. Редкий случай для пленного…
Денев (внимательно меряя взглядом Булгарина): Ну, раз вы уже всем этим были замараны, пойдете в каратели?
Булгарин (с интересом): А что я там должен буду делать?
Денев (сухо): Командовать трофейной командой, обирать трупы после сражения, добивать раненых противника, чтобы не смогли рассказать, как вы их ограбили, отнимать продовольствие у крестьян, вешать их, если они посмеют противиться…
Воклен (сзади с сухим смехом): А когда придут партизаны – притворяться мертвым и прятаться. Ведь вам же не привыкать. И репутация ваша не пострадает. Это я обещаю!
Булгарин (с содроганием): Не знаю… Пожалуй, я откажусь…
Денев (небрежно): А в другую часть вас не примут. Эти поляки такие националисты. Вряд ли они захотят служить вместе с болгарином! Вернее – Булгариным… Насколько я понимаю, весть о вас идет уже по всей Константиновой армии. Так что присоединяйтесь к нам, друг мой.
Воклен (почти добродушно): И то правда, присоединяйтесь. На войне все профессии нужны, все профессии важны. И потом, с убитых столько всего ценного снять можно! Еще и благодарить нас с Робером (кивает на Денева) будете. Присоединяйтесь!
Натура. Весна. Вечер. Варшава.
Лагерь для записи волонтеров
Площадь вокруг палатки рекрутеров опустела. За переносным столиком сидят два до смерти усталых офицера и в личных делах разбираются. Воклен в сердцах ругается.
Воклен: Боже мой, какая-то чертовщина! Кому пришло в голову, что поляки, поступая на службу, дают присягу по своему выбору?! А нам теперь все это разгребать… Опять же, разведка сообщает, что русские меж этими поляками засылают к нам своих казачков – тысячами!
Денев (сухо): Все вопросы к нашему императору. Или к графине Валевской, которая на этом настаивала. Ну или графу де Витту, который ее рыдания переводил государю с польского на человеческий. Впрочем, я не изумлен ни на йоту. Этот бардак продолжается всю польскую историю, и каждый поляк подчиняется лишь тому, что разные голоса в голове его скажут.
Воклен (с интересом): Чьи голоса?
Денев (небрежно): А хрен его знает! Поэтому приказываю: выйти к русской границе и наловить там лазутчиков. А потом все, кого мы в каратели приняли, пусть вешают их при стечении народа и сотнях свидетелей.
Воклен (задумчиво): И где ж мы поймаем столько лазутчиков?
Денев: Ловите кого угодно, называйте лазутчиками, и пусть эти наши новые каратели при стечении народа их вешают. Раз мы не можем положиться на слово чести и верность присяге у подобных товарищей, пусть их в наших рядах держит хотя бы страх. Страх это все, что осталось…
Павильон. Весна. Вечер. Рига. Дом Эльзы. Гостиная
Эльза стоит у окна и смотрит куда-то на улицу. Сзади раскрывается дверь, и входит Барклай. Он явно возбужден и говорит громким голосом.
Барклай: Эльза Паулевна, ищу вашей помощи! Дело весьма щекотливое, и без вашего совета мне – труба!
Эльза (настороженно): Что случилось? Я в курсе, что готовятся провокации, но до них еще как до луны, а в остальном, по моим каналам, вроде все тихо. От внешней разведки сигналов опасности пока нет…
Барклай (с неким сомнением в голосе): Это не по вашим каналам, а по моим, и это не совсем разведка. В общем, Юзеф Понятовский получил бывший пятый корпус погибшего Ланна и стал из него мастерить полноценную польскую армию. Его беда в том, что Польша до этого была поделена натрое, и все офицеры служили у нас, пруссаков или австрийцев. Теперь все боятся, что они засланные казачки иль предатели, и поэтому по приказу Понятовского в приграничных областях с нашей империей поляки принялись выявлять и вешать якобы «русских лазутчиков». Делается это прилюдно и всеми его офицерами буквально по очереди. По данным разведки, вешаемые не имеют ни к нам, ни к австрийцам, ни к пруссакам никакого касательства. Понятовский просто желает замарать руки всех своих людей кровью, дабы они его позже не предали.
Эльза (с чувством): Вот ведь подонок… В плен его, суку, не брать! Однако мысль проста и понятна. Поляки готовятся к войне, раз пустились во все тяжкие. Не пойму, в чем же кризис?
Барклай (сухо): А кризис в том, что поляки в Польше Понятовского стали военнообязанными и все считаются лояльными Наполеону и Франции. Белорусы с хохлами при этом – холопы и смерды у польских панов, и каждый из них денег стоит. Посему поляков не хватают, ибо – свои, а хохлов с белорусами потому, что за них приходится платить. Остаются евреи. Их-то нынче там называют «русскими соглядатаями» и массово вешают! Ко мне уже приходили раввины из ревельского гетто и просили найти управу на Понятовского. Однако самому мне выходить с такою инициативою не с руки…
Эльза (начиная тереть виски): Все поняла. Действительно, это и не могло пройти по моим каналам, ибо вопрос вроде частный. К этому делу надо подойти… Послушайте, враг сам собой заставляет людей определиться, на чьей они стороне! Думаю, надо помочь оружием и деньгами евреям по всему пограничью. Пошлите туда наших ребят, тех, кто с британцами обменивался боевым опытом, пусть они помогут создавать отряды самообороны в их штетлах. (Всплескивает руками.) Боже. Это сколько же нам подарили верных глаз в прифронтовой области! Думаю, это стоит использовать. А кроме того, если евреям в Европе суметь рассказать, что поляки нынче творят с их сородичами…
