1810. Павильон. Зима. Вечер. Киев.
Дом Волконского. Прихожая
Стук в дверь. Николай Волконский, охая на каждом шагу, идет открывать. С клубами пара и снега в дом входит князь Кочубей. Он начинает шумно отряхиваться и спрашивает у Волконского.
Кочубей: Привет. Сколько лет, сколько зим… Чего это с лицом у тебя?
Николай Волконский (нервно): Упал давеча с лестницы…
Кочубей (небрежно): Ты вдругорядь поосторожней, Колян. Почки для нас – все, а такие синяки под глазами бывают, лишь если долго и умело по ним били. Почки-то беречь надобно! Чё, муж очередной хохлухи застукал? У нас, хохлов, кулаки-то пудовые, не чета вашим польско-москальским…
Николай Волконский (устало): Та ни… Упал, говорю ж тебе!
Кочубей (с усмешкой): Ну раз сам князь Репнин-Волконский мне, князю Кочубею, правды не говорит, стало быть, бабонька того стоила! Уважаю!
Николай Волконский (желчно): Какой-то ты из Парижу приехал… Весьма озабоченный… Небось сам там с баб не слезал да шоколад трескал?
Кочубей (небрежно отмахиваясь): Да бывало по-всякому… А вот ты мне скажи, что за притча? Приехал я в Диканьку мою, а у меня на пороге сидят люди Константина, да не просто офицеры, а в вышиванках, да в шароварах, да с оселедцами аж до плеч. И говорят мне таким строгим голосом, что Константин у нас нынче не наместник Поляцкий и не Наследник русского Императора, а цельный царь Малороссии и Новороссии и покровитель «козачества». Я прям там чуть не рухнул. А они меня за грудки и спрашивают – мол, «щирый» ли я «козак», или, может, москальский агент, или там шляхетский прихвостень? А я в несознанку, мол, братцы, вы чего, я ж свой Кочубей – тутошний. С Диканьки родом, какой же я москаль али шляхтич?! Так они меня обняли, сказали «ну, добре» и велели к тебе идти и в наши «самостийные сбродные силы» записываться. Вот я пришел и тебя спрашиваю: вы чё тут все, с глузду зьихалы?
Натура. Весна. День. Динабург.
Берег Даугавы
Эльза смотрит вверх, а над ней свинцово-серое небо, из которого что-то мокрое сыплется. Снег под ногами начинает скорее не скрипеть, а чавкать. Она, не поворачивая головы к Волконскому, тихо спрашивает.
Эльза: Пока не вижу, где же тут гекатомбы из трупов?
Николай Волконский (с рыданием): Наследник Константин устроил мне наказание за попытку его убийства. Он назначает меня главой карательных отрядов для его Малороссии. Мы должны составить список польских приграничных деревень и приготовиться к их зачистке. Все начнется в ответ на нападение поляков. Раз Бонапарт хочет, чтобы наша война с поляками длилась вечно, то, по мнению Константина, начинать нужно с полной зачистки польских деревень в окрестностях. А всем скажут, что это была законная борьба с Антихристовым нашествием. Только вы должны знать, что Костя с Антихристом в доле, и тот уже приготовил дивизию борзописцев на нашей границе, чтоб они описали все мои зверства. Все это в газетах пропечатают, и тогда Антихрист сможет убивать нас без счета. Ибо в войне с варварами все дозволено. А Костя станет наш национальный герой и очевидный будущий русский царь, ибо он-то в глазах простого народа будет как зверь драться с Нашествием, понимаете?! А в итоге от людей и Украина и Польша до кости, до голой кости будут зачищены! И туда Бонапарт сможет всех немцев вывезти… Только я здесь ни при чем! Понимаете, ни при чем!
Павильон. Весна. Вечер. Париж.
Дом австрийского посланника Шварценберга.
Венчание Бонапарта
В доме австрийского посланника необычайно много людей. Посреди зала перед походным алтарем стоит один Наполеон в императорском облачении. Рядом с ним новый министр французского двора по делам императрицы Клеменс Лотар фон Меттерних держит в руках портрет с изображением невесты – Марии-Луизы австрийской, дочери императора Франца. За спиной жениха мантию его держит граф Савари, за спиной Меттерниха «ее свиту» изображают неприлично хихикающие княгиня Полина Боргезе, урожденная Бонапарт, и свояченица Наполеона – Дезире Клари. Рядом с Полиной ее ухажер – полковник Чернышев, рядом с Дезире ее муж – маршал Бернадот. В целом все выглядит вполне прилично и по-семейному, если не считать отсутствия невесты. Наконец кардинал Феш завершает таинство бракосочетания, все облегченно выдыхают и по углам разбредаются. В одном из уголков стоят мужчины и курят.
Бернадот: А у вас хороший вкус, Меттерних! Ваш дворец меня потрясает.
Меттерних (с ехидцей): Немудрено. Для уроженца Дакса иль Тарба любой дом в Париже – дворец!
Бернадот (с достоинством): Вы ошиблись. Я родом из По. И все же это дворец по сравнению с другими домами во Франции.
Меттерних (небрежно): Ничего особенного. И он – не мой. Я его лишь снимал, а новый посол Шварценберг его прикупил для себя. Мой французский дом в моем Кобленце – здесь же я ограничился лишь съемной квартирою.
Чернышев (с восхищеньем оглядываясь): Интересно, сколько он стоит? Я в Петербурге тоже начал строить свой дом, вижу тут пару интересных решений.
Меттерних (сухо): Мне отдавали задаром. Нужно было лишь потом судиться с наследниками. Прежних хозяев – того: пригласили на свидание к гильотине, но остались наследники. Предлагали мне взять за так, если я смогу послать наследников на хрен, а я, знаете ли, по судам не ходок! Шварценберг согласился – так что теперь пусть у него голова и болит!
Савари (вдруг присоединяясь к собранию): Кстати, о головной боли. Мне сказали, что курить у вас тут строго запрещено. Мол, французская государыня в тягости и табачный дым для нее нынче вреден. То есть жених тут, невеста же в Вене и к нам только едет. Но уже на сносях. Это как понимать? Что-то я не поспеваю за новомодными веяньями!
Меттерних (с невольным смешком): С одной стороны, родит новая государыня как только, так сразу, а с другой – для этого брака мы ее чуть ли не с брачного ложа вытащили. Она уже почти вышла замуж за графа фон Нейперга, великого героя войны против Франции, этакого одноглазого бармалея, которым перед сном порой пугают детишек. Этот самый фон Нейперг уже который год к принцессе сватался и стал даже начальником ее охраны. Увы, при этом он был лишь нищий горец из проклятого Вюртемберга. Следовательно, во-первых, Францу хотелось сдать дочь в более богатые руки, а во-вторых, Вюртемберг – нынче наш враг, истребивший всю нашу армию…
Бернадот (с интересом): И что ж принцесса?
Меттерних (небрежно): Поплакала, разумеется. Выпросила право взять с собой этого самого фон Нейперга во Францию. Впрочем, думаю, что Наполеон, если он не дурак, мигом от этого одноглазого бандита избавится.
Чернышев (с ажитацией): А вы знаете, Полина давеча была у девицы Ленорман, и та ей точно сказала, будто Наполеона вот-вот побьют, и у побившего его она в своих видениях узрела лишь один только глаз! Мы с Полиной все думали, что это какой-то одноглазый генерал. Или маршал. А что если речь идет об одноглазом Нейперге, и побьет он Наполеона не на поле боя, а где-нибудь в будуаре. Физически.
Прочие мужчины начинают между собой озадаченно переглядываться. Граф Савари даже что-то судорожно на своем манжете записывает. Затем Меттерних замечает.
Меттерних: Да нет! Ну что вы! Фон Нейперг может быть и бандит, но он же не самоубийца! Опять же мы – немцы, и у нас все ж порядок. Государь не велел, и дочка его ни за что не отдаст себя одноглазому! Это… Ну нет!
Чернышев (со смешком): Ах, ну да, немцы! Знамо дело – айн-цвай – наливай!
Савари (со смехом подхватывая): Драй, фир – заряжай, канонир!
Чернышев (с заразительным смехом): Фюнф, зехс – что за секс!
Меттерних (холодно): Сибен, ахт – но все ж было ах!
Бернадот (кисло): Нойн, цен – вы изумитесь от цен!
Меттерних (сухо): Ах, сдвоили рифму!
Бернадот (начиная посмеиваться): Чего ж удивительного? Это Австрия, а не Пруссия. Австриячки, в отличие от пруссачек, вечно не держат ритм. У венского вальса куда меньше ритма, чем у прусского марша!
Полина (мимо пробегая и с сокрушенными жестами): Ну что же вы тут так накурили?! За стол, все за стол! Сейчас братец мой всем нам скажет речь! А ну, живо все тушим, и за стол, господа офицеры, за стол!
Мужчины начинают руками дым разгонять, торопливо тушить сигары и прятать окурки свои за портьеру. Через мгновение угол пустеет, и все уходят в столовую. Камера переносит наш взор на большие напольные часы в комнате. У нас на глазах их стрелки начинают бежать, а потом мы видим, как их постепенно заволакивает дымом. Камера опять откатывается назад, мы слышим, как из соседней столовой раздаются смех, звон бокалов и веселые возгласы. Портьера же, об которую гости гасили свои окурки, уже охвачена пламенем.
Павильон. Весна. Вечер. Париж.
Вилла Борджиа. Спальня
В огромной двуспальной кровати своего дома лежит перебинтованная Полина Борджиа. Сиделка кормит ее бульончином с ложечки, а полковник Чернышев рассказывает последние новости.
Чернышев: Следствие выяснило, что пожар начался от тлевшей портьеры, о которую неудачно притушили окурок. Граф Савари сразу вспомнил, что подобные сигары курил один Бернадот. А ваш брат сразу вспомнил, как давеча голландцы хотели сделать Бернадота своим королем…
Полина (с раздражением): Да, помню эту историю. Подлые голландцы свергли брата моего Людовика. Мол, он трусливо бежал, стоило англичанам появиться у Флиссингена. А что еще ему было делать? Эти голландцы, они сплошь кальвинисты – враги нашей церкви! И вообще у него такие красивые лодыжки…
