Талейран (сухо): Население Каталонии столь близко населению южной Франции, что от Барселоны и до Марселя составляет практически одно целое. И в Каталонии наши люди ведут себя тихо. Однако Каталония всю жизнь была провинцией Арагона, а Сарагоса – древняя арагонская крепость. После массовой резни местного населения вышло так, что у людей Ланна отныне кровники не только в Арагоне, но и по всей Каталонии, а еще по всей южной Франции. Мне от французов приходят петиции, что Ланна нужно повесить, а весь корпус его – расстрелять…
Наполеон (раздраженно и вскакивая): Черт! Я же приказал дружить с каталонцами! Они естественная опора моему брату Жозефу! При чем же здесь Арагон с Сарагосой? Какая-то чертовщина! А что, эти арагонские дурачки не могли объяснить ситуацию людям Ланна, когда те их резали?
Талейран (разводя руками): Увы! Корпус Ланна уже почти насквозь польский. Если кто и пытался им чего объяснять, хоть по-каталонски, хоть по-арагонски – поляки их вряд ли бы поняли. Теперь по всей Франции зреет мнение, что как с Ланном, так и со всеми его поляками надо что-то решать. Народ требует их крови, и без большой резни тут уж не обойдется…
Наполеон (с досадой): Блин… Вот же черт… Ланн был мне так предан… Хорошо, Морис, я все понял, что-нибудь да придумаю…
1809. Павильон. Зима. Вечер. Париж.
Тюильри. Покои Наполеона
Слышны звуки музыки и взрывы смеха. Где-то идет какое-то празднество. Наполеон сидит в темноте в своей комнате. Слышны шаги. Появляется граф Савари. Он склоняется перед императором.
Савари: Ваше величество, в войсках неспокойно. Пошли разговоры, что вчера поляки вырезали в Сарагосе наших арагонских родственников, а завтра эти кровожадные каты поднимут руку на Францию. От таких можно ждать чего угодно! Нужно осудить Ланна, или в войсках, особенно на южных границах, вот-вот начнется мятеж. Опять же, с устранением Ланна испанское восстание, по мнению экспертов, обязательно пойдет на убыль! Что мне сказать армии?..
Наполеон (с глухим рыданием): Все сказал?! А теперь пошел вон! Ланн – самый верный мне из всех моих маршалов! Он предан мне как собака! Это ты понимаешь?
Савари (разводя руками): С годами любая из собак приходит в то состояние, когда она гадит больше, чем приносит нам пользы. Усыпить такую, на мой взгляд, много лучше, чем прилюдно повесить или ждать, пока она всех заразит своим бешенством…
1809. Павильон. Весна. Вечер.
Эберсдорф. Полевой госпиталь
Наполеон Бонапарт полулежит у кровати мертвого Ланна и почти воет от тоски и отчаяния.
Наполеон: Ах, Ланн, мой Роланд! Услышь меня – твой Карл Великий велит тебе еще раз посмотреть на него! Ах, Ланн – мой верный пес, как же я смогу жить без тебя?!
Чуть в стороне на все это с осуждением смотрят прочие французские маршалы. Маршал Ней задумчиво произносит.
Ней: Интересно, если меня вдруг убьют, будет ли он меня точно так же оплакивать?
Дав у (желчно): Ежели он и ваш шестой корпус точно так же пошлет в авангард, а потом нарочно не придет к вам на выручку, а будет покойно сидеть и смотреть, как всех вас рубят в капусту, – так обязательно! Будет рыдать еще громче!
Бертье (пожимая плечами): На юге страны назревало восстание. Если бы Ланн нынче не погиб как герой, так завтра его пришлось бы повесить… Лучше уж так, как все вышло.
Дав у (сухо): Если бы он погиб как герой, одно дело, а вот так вот… Начинаешь задумываться.
Ней (с интересом): А что ж его корпус? Их ведь всех тоже обвиняли в содеянном?
Дав у: Корпуса больше нет. На базе остатков пятого корпуса решено создать целую польскую армию. Потом точно так же ее бросят в огонь, и так будут повторять до тех пор, пока все поляки не кончатся. Беда в том, что все поляки прежде были у Ланна в пятом или вот в моем третьем корпусе. И что-то мне нынче не по себе. И я, кстати, не на столь хорошем, как Ланн, счету у императора. Со мной он еще меньше будет церемониться.
1809. Павильон. Осень. Вечер.
Париж. Академия наук.
Зал заседаний
Снова Наполеон в академии. Здесь опять все те же лица. Шантильи докладывает.
Шантильи: Итак, господа, расселение наших ветеранов по Каталонии прошло успешно. Кроме того, земли для бывших наших солдат выделены по всему левому берегу Рейна, который тоже стал Францией, и в бывших Австрийских Нидерландах, получивших название Бельгия. Франция растет на глазах, господа, и это успех! Теперь мы приняли решение, что дальнейшее расширение возможно только за счет Нижней Саксонии. Французы будут жить по всему побережью Северного моря. Возникает лишь один интересный вопрос: куда саксонцев девать?
Шапталь (со смешком): Почему бы их не деть туда же, куда делось население Сарагосы?
Наполеон (сухо): У меня нет столько Ланнов. Издержки такого решения превосходят все выгоды.
Шантильи (небрежно): Да полноте… Чем дальше на восток, тем меньше там людей культурных и цивилизованных. По ним-то во Франции никто не заплачет.
Наполеон (с видимым интересом): Вы готовы возглавить карательную операцию по очистке территории Гамбурга? Если да, так за чем дело стало?
Шантильи (будто отшатываясь): Ну нет, Гамбург это все ж таки почти что цивилизация! Я имел в виду более глухие места навроде Санкт-Петербурга, Москвы и Варшавы…
Наполеон (с сомнением): И много найдется у нас в армии ветеранов, готовых отправиться отморозить свою жопу с бубенчиками в Россию, в Сибирь?! Не смешите меня. Ветеранам можно раздать земли лишь вокруг Франции.
Шапталь (с одушевлением): Так давайте раздадим им землю в Нижней Саксонии, а жителей Гамбурга переселим куда-нибудь в Дрезден, а жителей Дрездена – в ту же Варшаву. Кровожадных поляков натравим на диких русских, и пусть убивают друг друга как можно больше! Как у Бокаччо сказано: «Билась нечисть груди в груди и друг друга извела»! Минус на минус всегда дает плюс!
Наполеон (задумчиво): То есть позвать поляков в крестовый поход на Россию, а там – всех под нож… (Содрогаясь:) Почти, как это и было уже в Эберсдорфе (нервно вскакивает и выходит из комнаты).
Шапталь (с интересом): Что это с ним?
Шантильи (сухо): Это? Я бы сказал, что это все – нечистая совесть…
Шапталь (сраздражением): Вы опять за свое?! Я же вам уже в прошлый раз доказал, нет у нас в организме железы, отвечающей за то, что вы зовете совестью! Нету ее! Так зачем же говорить ерунду?! Ну хотите – мы вскроем еще одного, и вы сами поищете внутри него то, что зовете вы совестью!
1810. Павильон. Зима. Вечер. Киев. Дом Волконского
В темном доме Волконского скрипы и шепотки. В темноте у дверей стоят двое – Николай Волконский с Шульмейстером.
Шульмейстер: Я у вас тут проездом. Графа Фуше больше нет. Отставлен с позором. А в его отсутствие граф Савари просил передать, что вся концепция изменилась. Наследника Константина нельзя убивать. Ровно наоборот – Наполеон лишь его и видит новым русским царем после победы в молниеносной войне с царем Александром. Но есть и условие: Константин обязан дать слово, что будет биться с польскими интервентами до последнего. При этих условиях Бонапарт готов поддержать его в законной борьбе за русский трон.
Николай Волконский (растерянно): Не понял. И какой для Наполеона во всем этом смысл?
Шульмейстер: Государь пришел к разумному выводу, что не желает быть царем горы льда, которую и представляет Россия. Однако ему здесь нужен наместник. Константин выказал себя бравым воином в том, что он понимает войну и любит ее. Император надеется, что, став русским царем, Константин сделает войну с поляками бесконечной и польские земли от этого обезлюдеют. Появится столь нужный нам лебенсраум, то есть место, куда можно будет переселять немцев, чтобы расширить пределы собственно Франции.
Николай Волконский (испуганно): А как же я? Ведь Константин…
Шульмейстер (небрежно): Не волнуйтесь вы так! Вот у меня есть письмо Бонапарта для Константина. Здесь сказано, что именно вы и есть особый и полномочный связной меж ним и моим императором, и что он обязан беречь вас как зеницу ока. В этой ситуации Константин кожу с вас не сдерет.
Николай Волконский: А если я откажусь?
Шульмейстер (мягко усмехаясь): Тогда ваше обещание убить Константина попадет на стол к Наследнику, и вот тогда-то… Надеюсь, друг друга мы поняли. Теперь поясню всю суть операции.
1810. Павильон. Зима. День. Киев.
Дворец Константина. Покои Наследника
В своем кабинете Константин, сидя за письменным столом, читает письмо Бонапарта, доставленное Николаем Волконским. Сам Николай стоит перед ним навытяжку. Константин дочитывает письмо, сперва мнет его в кулаке, затем одумывается и по столу аккуратно разглаживает. Затем с мрачной угрозой смотрит на Волконского.
Константин: И давно ты служишь Антихристу?
Николай Волконский (торопливо): Я?! Никак нет! То есть…
Не помню. Все как-то само собой получилось…
Константин (наливаясь злобой): Это он меня приказал? Там – на Аустерлице?
Николай Волконский (с отчаянием): Он? Что вы, нет! Никак нет! Это мои офицеры… Ну, то есть офицеры уже Понятовского…
Константин (решительно поднимаясь из-за стола): Ну, пойдем, дорогой! (Зычно:) Эй, стража! (Мягко:) На дыбе все и вспомнишь…
Николай Волконский (жалобно): Нет! Меня не велено убивать!
Константин (почти добродушно): Да я и не буду. Так – легонечко за титьки подергаю. Ты только там не визжи уж слишком громко от радости! А как вспомнишь все, так и выйдет тебе снисхождение! А заодно и расскажешь, что там мутят эти сраные лягушатники. (С раздражением, зычно:) Эй, стража! Тва-аю ж мать, сколько я вас ждать должен?!
