Сеньора Мирафлорес-и-Вальдес: Боже, и впрямь все не так уж и страшно! Кузина Люсия была совершенно права! Они и впрямь движутся по всему побережью и потчуют всю бедноту выпивкой. И если этот знак со стены не стирать (указывает на букву «г», нарисованную Давыдовым), то второй раз они уже не придут!
Сеньора Лаура-и-Вальдес: Какая-то новая мода – Революция! Говорят, высокого и красивого зовут Симон Боливар, и он нам вроде бы дальний родственник. Однако в семье Боливаров все всегда были чокнутые. Вот и этот, небось, обчитался рыцарских романов и теперь едет по всему свету и вершит справедливость.
Дон Рикардо-и-Вальдес (желчно): И в чем же их справедливость? Грязные поденщики на три дня упьются пульке как свиньи, а потом опять станут свои картошку с кукурузой окучивать. Бесплатная дешевая выпивка не может быть справедливостью! Надобно на этого Симона Боливара в Мадрид, а то даже и в Париж срочно пожаловаться! Да, кстати, и на второго… Кто-нибудь понял, как его имя?
Сеньора Мирафлорес-и-Вальдес: Я не поняла. Он говорил исключительно на своем тарабарском наречии! Вроде Зеро?
Сеньора Лаура-и-Вальдес: Вам показалось, сестра моя! Я точно слышала, как он назвал себя Зорро! А это… (любовно и с чувством гладит подпись Давыдова на стене) его знак. Знак Зорро! Боже, как романтично!
Натура. Весна. День. Охотск. Причалы
На причал Охотского порта высыпало все местное население. С моря к причалу подходит японское судно, издали похожее на огромную каракатицу. Начальник охотского порта Бухарин выстроил своих людей, одетых в самое лучшее, и с опаскою ждет высадки. На берег спускается небольшая процессия из японцев, которая выносит с собой какие-то ящики. Их выставляют на причал и раскрывают. Б ящиках россыпи японского жемчуга, какие-то загадочные меха явно морских животных и всякая всячина. Бухарин нервно просит переводчика Баландина выяснить, что все это значит. Тот у японцев суть дела спрашивает, бледнеет и, нервно поеживаясь, говорит.
Баландин: Помните давешних наших разбойников – Хвостова с Давыдовым? Так это японцы привезли плату нам за их головы. Мы можем все это забрать, но надо выдать Хвостова с Давыдовым им на расправу. А еще они привезли договор о вечном мире и дружбе…
Бухарин: Так и знал, что этих двух козлов нельзя отпускать! Эх, какое ж богатство – и опять мимо носа! (Вдруг задумавшись:) А спроси-ка у него, какие собой эти самые Хвостов и Давыдов? Может, мы кого-то еще им – вроде как по ошибке – выдадим?
Баландин говорит что-то главному из японцев, а тот решительно толмача чуть отталкивает и обращаясь к Бухарину говорит на ломаном русском.
Киоси-сан: Самураи! Верикие рюсски самураи – Хвосто и Давыдо! Дайме рода Дате – жерает взять их на срюжбу! Так! Дайме рода Дате даст рючче цену господину Хвосто и Давыдо, чем дикий варвар из провинцци Идзу! Так! Дайте мне Хвосто и Давыдо, и пусть они моему хозяину сружат! Так!
Бухарин (растерянно): Э-э-э… Я бы рад, но Хвостов и Давыдов нынче в столице! Самый великий русский дайме взял их на службу. Контрразведка! Понимаете? Контрразведка!
Киоси-сан (сокрушенно): Дзес! Я поняр! Руччие самураи срюжат и у вас руччим! Дзес! Это быра игра! Дайме рода Дате думар – Хвосто и Давыдо ронин. Резано сдерар сеппуку, Хвосто и Давыдо – ронин!
Бухарин (торопливо Баландину): Сеппуку? Какое-такое сеппуку? Ну-ка выясни, чего он имеет в виду?
Баландин начинает объясняться с японцами и через пару минут объясняет.
Баландин: У них в Японии объявили давешнего камергера Резанова святым. Мол, полгода сидел у них в Нагасаки в выгребной яме, молился и ни слова никому не сказал поперек. А как прогнали его, так он якобы пошел и себе разрезал живот, ибо после выгребной ямы не смог далее жить в позоре с бесчестьем. А раз Резанов погиб, стало быть, япошата решили, что слуги его Хвостов и Давыдов – нынче самураи без господина. Таких самураев японцы зовут ронин и зазывают теперь их к себе на службу. Целых три князя у них сейчас спорят за честь взять к себе в штат Хвостова с Давыдовым…
Бухарин (ошалело): Чего?! Это Резанов-то святой?! Да они охренели! А Хвостов и Давыдов – вообще разбойники! Зачем же их брать на службу?!
Баландин вновь что-то объясняет японцу, тот начинает заливисто смеяться и, размахивая руками, что-то говорит. Баландин переводит.
Баландин (переводит слова Киосй): Разбойники?! Все самураи по сути – разбойники! А эти двое – величайшие из разбойников! Они вдвоем разбили два отряда по пятьдесят самураев и навлекли тем самый величайший позор на Японию! Любой дайме будет счастлив заполучить себе подобных разбойников. От них дети пойдут, истинные японцы, не варвары. А Резанов… Ясное дело – святой и предмет для подражания для всех японских крестьян, которые тоже по жизни сидят по уши в самурайском дерьме и обязаны брать лишь с подобной тряпки пример! Быдло обязано почитать тех, кто дает срать себе на голову! Когда русские власти это наконец-то поймут, они обязательно вспомнят и восхвалят Резанова!
Натура. Весна. День. Динабург. Берег Даугавы
По высокому берегу замерзшей реки идут Эльза и Николай Волконский. Серо-белесое небо, снег скрипит под двумя парами сапог, поодаль и чуть сзади отстали две группы охраны. Николай Волконский негромко бормочет.
Николай Волконский: Большое спасибо вам, Эльза Паулевна, за то, что согласились встретиться и меня выслушать…
Эльза (сухо): Я редко выезжаю за пределы моей Риги. Однако… В вашем письме я увидела нечто похожее на крик отчаяния. А в моей службе девиз: «Коль кричат «помоги», мы тут как тут». Только уж потом без обид!
Николай Волконский (горько усмехаясь): А «без обид» тоже входит в девиз? Или все же – отдельно?
Эльза (с неприятной усмешкой): Ни один спасенный у нас не уйдет безнаказанным… (С легким вызовом:) Ну что? Передумали изливать мне свою душу?
Николай Волконский (махнуврукой): Да нет… Что ж я, ребенок?! Понимаю, к кому обратился за помощью… Я долго думал и мучился…
Эльза (сухо): Что ж, я заметила. Выслали вас из Парижа давно, а вы постучать ко мне в дверь не спешили… Я уже думала начинать по вам разработку. Невинные так себя не ведут…
Николай Волконский (всплеснув руками): Вы не понимаете. Вы решительно не готовы понять! Страна и двор наполнены шпиками Фуше! У нас в Киеве каждый второй тайно пишет ему обо всем, что тут творится!
Эльза: Догадываюсь. Однако ни одного из них нет в моей Риге. Все, что вы скажете в Риге, останется лишь между мною и вами (со странным смешком) и еще тысячью верных России людей из моего ведомства.
Николай Волконский (с ожесточением): И это я понимаю. А пуще того это сознавал граф Фуше! Посему любой, кто приезжал из наших краев в вашу Ригу, с тех пор становился предполагаемым агентом вашего ведомства. У Фуше с этим все было строго!
Эльза (с коротким смешком): В ваших словах меня радует слово «было». Насколько я поняла, у графа Савари подход много проще…
Николай Волконский (с облегчением): Кстати, да… С уходом Фуше я перестал просыпаться в холодном поту по ночам и вот, как видите, даже решил с вами встретиться!
Эльза (просто и сухо): Ну что же… Я перед вами. Зачем вы позвали «мадам Паучиху», как вы меня меж собой кличете? Перейдем к делу…
Николай Волконский (сокрушенно разводя руками): Даже не знаю, с чего и начать… В общем, по приказу Наполеона всех наших поляков из Франции только что выслали. Я сложил два и два и решился. Впрочем, все началось задолго до этого. Но все это так смутно и очень запутанно…
Эльза: Начните с начала и не останавливайтесь, пока не расскажете все до конца. Я обожаю запутанные истории!
За два года до этого. 1808. Павильон. Зима. Вечер. Париж. Жандармское управление на набережной Орфевр. Кабинет Фуше
По сигналу охранника Николай Волконский заходит в кабинет главного жандарма Франции. Оказывается, Фуше там не один. Граф сидит у стола на стуле для посетителей, а в его кресле расселся сам Наполеон Бонапарт. При виде Волконского Наполеон делает приглашающий жест, но свободного стула нет, и Волконский начинает растерянно оглядываться. В результате он просто остается стоять. Наполеон и Фуше переглядываются, затем граф встает, предлагает сесть на свой стул Волконскому и задушевным голосом говорит.
Фуше: Мы пригласили вас потому, что ваши бывшие подчиненные рассказали нам много нового. Якобы разговоры в кавалергардском полку о том, что в ходе боя надо бы порубать всех русских, шли перед Аустерлицем давно, и вы были в курсе. При этом вы в разговор не вступали, но и не пресекали ваших польских товарищей. Посему они все уж думали, что и вы тоже в заговоре. Однако в день Аустерлица все пошло вдруг не так… Хотелось бы понять, почему?
Наполеон (резко и вскакивая): Да-да! До нас дошли разговоры, что вы громче других возмущались русским царем и даже обсуждали, как лучше убить его брата – Наследника. И вдруг… Почему задний ход?
Николай Волконский (растерянно): Но вы же сами обоих их видели! Ни того, ни другого нельзя подпускать к царству и на пушечный выстрел! Искренне верю – наше поражение что при Аустерлице, что при Фридлянде обусловлено не слабостью русской армии, но тем, что творит этот царь! А брат его… Его же три раза уже надо было повесить, как очевиднейшего преступника! Ведь эти два парии тянут всю страну в пропасть!
