Савари (с интересом): Это что – сватовство? Через меня?
Меттерних (с легким вызовом): Почему ж нет? Разве сватовством государя должны заниматься одни дипломаты? Вон Талейран уже который год о руке очередной русской царевны торгуется, а воз-то и ныне там! А вы придете такой к императору, он сделает Марии Луизе лестное предложение, и вот вы, Жан-Мари Савари, становитесь благодетелем корон Франции с Австрией! Какой взлет! Какие возможности! Савари (с оживлением): А это интересно! Что ж вам надобно в таком браке?
Меттерних (сухо): Мне?! Падения Талейрана, который столько лет морочил императору голову. Если я прав, а Талейран предатель, Наполеон обязан будет прибегнуть к советам честных и мудрых людей. Самых мудрых людей в наших Французской и Австрийской империях! Например, он очень будет нуждаться именно в вашей помощи, дорогой Анн-Мари!
Савари (с благодарностью): И в вашей, дорогой Клеменс! Если вы правы, вашего благодеяния я не забуду! Франция и Австрия – дружба навек! Так было! Так будет!
Павильон. Зима. Вечер. Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Покои Государя
В комнату Государя вбегает растерянный князь Голицын.
Он размахивает каким-то письмом. Государь играет в шахматы с де Сангленом, а рядом сидящие с ними Нарышкина и Жорж что-то вяжут и одновременно хихикают. При виде Голицына все смолкают. Царь осторожно спрашивает.
Александр: Что-то случилось?
Голицын (нервно): Какая-то чертовщина, мин херц, какая-то чертовщина! Наши все возвращаются, в смысле все те, кого мы посылали учиться во французских штабах и во французской полиции. Принято решение выслать их всех, причем в двадцать четыре часа и с вещами!
Александр (с обидою в голосе): И на каком основании?
Голицын: В указе Бонапартия сказано, что он устал ждать и решил жениться не на русской княжне, а на австрийской принцессе. А раз так, то общей страны у нас с Францией теперь не получится. Поэтому общие штабы и полиция ему ни к чему. Вот всех и выслали.
Александр: Позвольте… Но он что-то говорил про то, что учредит в России передовую европейскую администрацию! С этим-то что?!
Голицын: Пишут, что его польский клеврет Иван де Витт заверил Бонапартия, будто они в Польше воспитали для России нормальную польскую оккупационную администрацию, и собственно русским управлять у нас незачем – можно обойтись и одними поляками. Идет слух, что у полячки Валевской от Наполеона родился сын Александр. Его-то отныне Наполеон и прочит на русский престол. То есть саму Польшу – или, как они ее называют, Герцогство Варшавское – они уступают Саксонии, но зато Наполеон отдает полякам Россию. Наш будущий царь – Александр Валевский.
Александр (твердым голосом): На это я не согласен!
Голицын (крутя письмо): Насколько я понял, мин херц, тебя Бонапартий не шибко и спрашивает.
Нарышкина и Жорж (в один голос): Какой нахал!
Де Санглен (сухо): Что ж, похоже мой господин Петер Людвиг опять-таки оказался прав! Волк режет козлят не потому, что они ему враги, а потому, что он сам хочет кушать. Похоже, с Россией он-таки определился!
Александр (растерянно): Не, ну погодите… Зачем же я ему делал такие уступки, если он меня все равно свергать хочет… Это не по-товарищески! А как же всеевропейский гуманизм?
Павильон. Зима. Вечер. Рига.
Дом Эльзы. Гостиная
Эльза стоит посреди гостиной и явно нервничает. Слышно, как по коридору кто-то бежит. Наконец, дверь в кабинет Эльзы распахивается и на пороге появляется взмыленный Барклай. Он почти на ходу сбрасывает с плеч зимний плащ, отдает его кому-то невидимому из охраны и с возбуждением восклицает.
Барклай: Я к вам! У нас новый кризис!
Эльза (ледяным голосом): Узрев, как вы ко мне бежите, я уже жду самого худшего. Что там?
Барклай (с раздражением): Очередной бред… Чертовщина! Царь носится с идеей женить Наполеона на Анне. Для этого он передал малолетней девчонке всю Новороссию и объявил всю эту землю ее приданым. Даже создал столицу страны в Екатеринославе. Разумеется, Наследник Константин тут же встал на дыбы! Екатеринослав, как пробка, затыкает ему всю торговлю вниз по Днепру, а земли Анны отсекают от морей.
Эльза (с изумлением): Погодите, а сколько лет уже Анечке?! Она ж давеча игралась у меня на глазах в куколки! Я же была у них на каникулах в Вассерфаллене!
Барклай (с невольным смешком): Ох, не бережете вы себя, Эльза Паулевна! Это когда вы в последний раз отправлялись на каникулы?! Давно отучилась Анна от кукол, однако по-прежнему живет с матерью и Кристофером. Есть мнение, что царь, выделив сестре Екатеринослав, хотел таким образом выдернуть ее из семьи. Да только Анечка не поехала, сказала, что до свадьбы или совершеннолетия все ее имущество в руках матери… Вот тут-то и началось! Получилось, что земли Константина оказались окружены землями Государыни! Север нынче под ее прямым управлением, а юг, стало быть, под ее опекунством. А в ответ Костик наш объявил на Укре повальную мобилизацию и обещал начать драться.
Эльза (всплеснув руками): Только гражданской войны нам сейчас не хватало! Бонапарт стоит у ворот! Вот уроды… А между прочим, я уверена, что это царь наш нарочно дурного братца своего спровоцировал! Характерный ведь почерк!
Барклай: Это еще не все! Командующий «Югом» Кутузов тут же присягнул княжне Анне, а через нее и Марье Федоровне. Тогда Константин приказал своему Багратиону немедля увести с юга армию… Багратион послушал и снял осаду с турецкого Рущука, где мы год до этого осаждали крепость! Царь рвет и мечет, считает, что Багратион самовольно оставил позицию и это – измена! Хочет Багратиона судить…
Эльза (сухо): Ну, не начали Багратион с Кутузовым друг в друга стрелять, и то хлеб. Сейчас самое главное – сохранить для России Кутузова и не отдать Дунайскую армию Костику. Я туда напишу – пусть Сашка Бенкендорф и дружки его Воронцов с Мариным поберегут Михаила Илларионовича. Как бы Константин с пьяных глаз не пустился там во все тяжкие!
Павильон. Зима. Вечер. Париж.
Набережная Орфевр.
Музыкальный салон Анны де Бейль
Слышно, как в темноте звонит колокол. В темном магазинчике у окна, обнявшись, стоят двое и долго целуются.
Кочубей: Мне пора… Взял бы тебя с собой, да только за годы службы не нажил я палат каменных…
Шевалье (еле слышно): Да я бы и не поехала. Я знаю, кто ты, ты знаешь, кто я. Не хочу работать против вас в вашей стране. Не хочу, чтобы ты однажды постучал ко мне в дверь и повел меня вешать… Как ты думаешь, может, мы опять где-нибудь… ты за Россию, а я за Австрию… вместе поработаем…
Кочубей (с сомнением): Ну, не знаю. Может быть, в Стамбуле или где-нибудь в Лондоне… Мне пора.
Шевалье (еле слышно): Что ж, прощай! До встречи… В Стамбуле или, может быть, в Лондоне…
Натура. Зима. День. Венесуэла. Картахена.
Гасиенда на берегу озера Макараибо
Гром выстрелов, крики раненых. В богатую гасиенду врывается толпа людей в черных полумасках. Впереди всех на ослике скачет смешной крепенький, почти кругленький человек, который во все горло орет.
Давыдов: Я дом свой покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гранаде пеонам раздать! Сдаем золото, товарищи, на нужды мировой Революции! Не жидись, сдавай, навались!
Перепуганные обитатели гасиенды торопливо снимают с себя все драгоценности. Откуда-то несут мешки с серебряными и золотыми монетами. Маленький человечек в маске с упреком говорит.
Давыдов: Какие же вы все же суки, господа идальги! У вас же тут нищета кругом, детки с голоду вокруг вашей гасиенды ходят прозрачные! А вы тут жируете… Но ничего, на эти денежки мы еды много купим! Всех голодных накормим, всех бездомных согреем.
Дон Рикардо-и-Вальдес (не понимая ни слова из русской речи Давыдова): Простите, сеньор, вы такой молодой, столь смелый и столь решительный. Если бы вы согласились стать моим личным телохранителем, а то, может, и начальником местной полиции?!
Давыдов (не понимая испанского): Чё ты сказал?! Я покажу тебе щас полицию! Глаз на жопу всем натяну и моргать заставлю! Ну-ка – сдавайте все золото, кровопийцы позорные!
Лицо его становится грозным, и благородные испанцы от страха визжат, ибо видят, что коротышка не шутит. Откуда-то появляется еще золото с драгоценностями. Давыдов сменяет гнев на милость и дружески объясняет.
Давыдов: Да вы поймите, придурки, я же не для себя! Я же лишь еды бедным деткам купить. Ведь нищета тут – аж дух захватывает! Нельзя ж так… Ну ничего, сейчас Сема станет у вас королем и все мигом выправит. Сема – герой! Он – велик! А я что… Я – ничего. Малая песчинка в истории. Нуль. Зеро! Так что не обижайтесь, все это на благо спасителя вашего же отечества – Семы Боливара. А у нас тут все по закону. Раз с вас собрали, больше мы не придем! Вот же!
С этими словами Давыдов поднимает с земли кусок кирпича и прямо на побеленной стенке рисует куском кирпича прописную русскую букву «г» и на нее указывает.
Давыдов: В общем, со стены ее не стирать! Все будут знать, что вы уже выплатили свой пай на дело мировой Революции. Эта буква означает, что я тут у вас уже был. Это – подпись моя. Это потому, что меня Гаврилой зовут!
С улицы слышен бандитский посвист. Коротышка машет своим людям и, колотя по бокам осла пятками, выезжает на улицу. Там собралось уже много местных, которые стоят, раскрыв рты, и слушают пламенную речь высокого худощавого офицера, сидящего верхом на лошади. Они слушают его так зачарованно, а потом начинают кричать, топать ногами и даже бить в ладоши по одному его жесту. При виде Давыдова Хвостов делает повелительный жест, бедный люд с изумлением к Давыдову поворачивается, и тогда коротышка начинает всем по очереди раздавать только что отнятые у богачей деньги. При этом он настолько расчувствовался, что даже слезу то и дело с глаз смахивает, что-то говорит беднякам, те его нисколько не понимают, однако кивают в ответ и протягивают за деньгами руки. Вот уже все деньги кончились, и два странных товарища отъезжают в закат во главе своего небольшого отрядика. Один офицер, высокий, стройный, – на коне, второй, короткий и маленький, – верхом на ослике. Он все высокому что-то объясняет и руками размахивает. Ошалевшие от внезапно свалившихся на них денег, пеоны громко радуются и обсуждают, кто могли быть эти два внезапных незнакомца и зачем они вообще здесь. Тем временем из ворот гасиенды слуги сеньора выносят корзины, полные бутылками с кактусовым самогоном – пульке. Они начинают бойко им торговать в обмен на только что у них же награбленное, а обитатели гасиенды с облегчением переводят дух.
