Павильон. Зима. Вечер. Рига. Дом Эльзы. Гостиная
В гостиной Эльзы накрыт чайный стол на двоих. Над сервировкой хлопочет верная Кирстен, а рядом нетерпеливо переминается с ноги на ногу военный министр Барклай. Наконец Кирстен закончила разливать чай по чашкам и по блюдечкам печеньки раскладывать и выходит из комнаты. Барклай тут же садится к столу и с напряжением спрашивает.
Барклай: Я примчался сразу, как только получил ваше письмо. Что-то случилось?
Эльза (сухо): Пока нет. Но – случится. У меня есть предчувствие. Хотите подробности?
Барклай: Я весь внимание.
Эльза: Бонапарт снял графа Фуше. Можно долго рассуждать, почему, однако я склоняюсь к теории, что Фуше был чересчур близок к нынче разведенной Жозефине, а также ее подруге Терезе Уврар и, соответственно, самому богатому банкиру Франции. Деловые люди во Франции считают, что война зашла чересчур далеко, им надо покойно переварить завоеванное, но мир для Бонапарта – опасен. Тогда страна перестанет нуждаться в нем – полководце, и дни его сочтены. Посему Наполеон посадил в казематы Уврара, развелся с Жозефиной и снял Фуше.
Барклай (задумчиво)'. Соглашусь. Развод с женой – это отказ Наполеона от дружбы с прежними якобинцами. Остальное – слова. Но что же здесь срочного?
Эльза: Выяснилось, что при отставке Фуше частично вывез, а частично сжег свой архив. При этом он не предложил бумаги свои на продажу. Можно предположить, что это им сделано из патриотических побуждений. Фуше не хотел, чтобы бумаги его попали в руки вчерашних воров и домушников, у которых нет чести. И вот здесь-то и произошло интересное. Австрийский резидент в Париже князь Меттерних пожелал дожечь ту часть архива, в которой говорится про деятельность секретаря нашего посольства в Штутгарте Карла фон Нессельроде.
Барклай (решительно)'. Взять мерзавца! Наконец-то застукали хоть одного на горяченьком!
Эльза (морщась)'. Я – против. Так мы покажем противнику источник нашей информации в окружении Меттерниха. Возможно, это подстава. Да и потом… Нессельроде очень молод – чуть более двадцати, ничего серьезного он знать не мог. Лучше за ним последить, посмотреть на его контакты. Здесь иное. Короче, наши люди полезли в остатки бумаг Фуше, дабы исполнить пожелание Меттерниха, и вообразите себе… Фуше уничтожил все свои бумаги по Вюртембергу!
Барклай (чуть растерянно)'. А вот тут мне действительно нужно разъяснение. Для тупых. Что в этом срочного? Что это значит?
Эльза: Фуше – патриот. Это странно звучит, но он патриот. Фуше – полицай, он не доверяет давешним уголовникам. Он думал, что они смогут выдать кого-то из Вюртемберга – пока неясно кому, и это станет тяжким ударом по Франции. Это было для него столь важно, что он сжег свой архив, рискуя лишиться головы. Так понятнее?
Барклай (задумчиво)'. Да… Однако Вюртемберг… Крошечный пятачок среди Альп. Дикие горцы! Откуда там шпионам-то взяться? С тех краев я знаю лишь Марью Федоровну, безумного Вилли-Фредди да его бесцветного сынка Вилли-Нилли. Не верю, что Мария Федоровна вдруг предательница, не понимаю, кого могут предать Вилли-Фредди или же Вилли-Нилли. Шарада!
Эльза (сухо): Вот именно… Однако граф Фуше рискнул своей жизнью, лишь бы стереть любые упоминанья о ком-то, кто стал его супершпионом. У них своего рода соревнование с Савари, у которого есть Шульмейстер, он же демон лжи Азазель. Но Фуше счел кого-то из Вюртемерга, нам неизвестного, более ценным. И этот человек сейчас может быть где угодно. Возможно, в Австрии или в Англии… Однако, учитывая нелюбовь нашего царя к людям русским и его любовь к эмигрантам, могу предположить, что эта змея подколодная проползла прямо к нам. Вот зачем я вас срочно вызвала и вот какое у меня предчувствие.
Барклай (сухо и поднимаясь): Согласен. Предлагаю пойти двумя путями. Во-первых, надобно подкатиться как-то к Фуше и у него вызнать, о ком в этом случае идет речь. Ну и… По возвращении в столицу я прикажу моим людям землю рыть. Обещаю, мы найдем кого-то из Вюртемберга, коли этот кто-то способен так навредить нам, что ради него и успеха для Франции самому графу Фуше своей жизни не жаль!
Павильон. Зима. Утро. Париж. Тюильри.
Покои Наполеона
Посреди залы для приема гостей стоит при полном параде Наполеон Бонапарт. На нем самый лучший военный мундир, на голове новый бикорн, а сапоги начищены так, что смотреть на них – глазам больно. Раскрывается дверь, и в залу вводят небольшого помятого старичка в самом обычном затрапезном мундире странного красно-коричневого цвета. Наполеон чуть выпячивает нижнюю челюсть и принимает позу еще более величественную, однако старичок не обращает на это никакого внимания. Он чуть кивает французскому императору, протягивает руку для рукопожатия, как равному, и представляется.
Костюшко: Дзень добже, пан Бонапарт. Пулковник Тадеуш Костюшко, до панства диспозиции…
Наполеон с ошеломлением смотрит на национального героя Польши и даже от растерянности пожимает протянутую ему руку. После рукопожатия француз сразу приходит в себя, делает шаг назад и знаком приказывает маркизу Коленкуру переводить на польский, ибо Костюшко то ли не знает французского, то ли не хочет им пользоваться.
Наполеон (Коленкуру): Скажите этому… «пулковнику», что я не потерплю шутовства! Какой он к черту полковник, он же – генерал американской армии! Если не маршал…
Костюшко (Коленкуру по-польски, не ожидая, пока тот переведет ему слова Наполеона): Скажите этому… «оккупанту», что американцы могут звать меня как угодно, но в Польше, пока она не сгинела, я был лишь полковником и не смею быть кем-то еще!
Наполеон (Коленкуру, не дожидаясь его перевода на французский): Скажите ему, что я спас его Польшу от германских захватчиков. Он мог бы мне оказать уважение!
Костюшко (Коленкуру): Похоже, ваш государь понимает людской язык. Думаю, это влияние пани Валевской… Однако он побил пруссаков, чтобы сделать нашу страну саксонской колонией. Это – не свобода! Опять же, при Пруссии был порядок. Нынче при саксонцах – бардак.
Наполеон (Коленкуру запальчиво): В Польше вечный бардак! Им нельзя управляться самим! Я это не допущу!
Костюшко (глядя Наполеону в глаза и с явной ненавистью): Розумию, ясновельможный пан. То я розумию.
Наполеон (с яростью): У меня погиб Ланн! Я хотел дать вам его корпус! Хрена вам, а не корпус!
Костюшко (Коленкуру по-польски с чувством): Ах, знаменитый пятый карательный… Передайте вашему государю, что настоящий поляк не служит в карателях. Настоящий поляк не носит саксонскую форму. Я не для того воевал за свободу Америки, чтоб на старости лет слыть карателем… Спасибо за понимание.
Павильон. Зима. Вечер.
Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Столовая
За длинным столом ужинают Государь Александр и его присные Александр Голицын и де Санглен. Голицын что-то с упоеньем рассказывает.
Голицын: Так вообразите рожу француза! Он-то думал, что поляк будет перед ним на коленях ползать, руки ему лобызать, а этот самый Костюшко – тьфу-тьфу, не будь к ночи помянут – говорит ему: «Что?! Мне?! Стать карателем?! Стать козлиной позорною?! А накося – выкуси!» В общем, полный отказ. Ну, Наполеон, конечно, в прострации – чтоб его, самого Бонапарта, да отчитывали как мальчишку! Так что бросили они Костюшку в зиндан, а от этого поляки в их же рядах стали кукситься. Мол, Костюшко – наш национальный герой, и воевать вроде за Польшу, но в саксонской форме и ради саксонского короля – и впрямь как-то не комильфо! Пришлось Бонапарту умыться и Костюшку из тюрьмы выпустить. Не было у него методов против этого Костюшки Кирпича.
Александр (с интересом): Как это – «кирпича»?!
Голицын (со смехом): А ты что не знал?! В Америке у дивизии Костюшки была особая форма – «кирпичного» цвета. За это его и прозвали Кирпич. А так как он упертый, хоть кол на голове теши, вот и пошло по войскам – «нет у вас методов супротив Костюшки Кирпича!». Сколько мы его били, сколько ловили, а чуть что, и вот оно – очередное «восстанье Костюшки»!
Де Санглен (начиная смеяться): Ну поляки! Ну – дикий народ! А чем дело-то кончилось? Неужто распустили пятый карательный?
Голицын (важным тоном): Не, зачем же такому добру пропадать?! Назначили командиром карателей Юзефа Понятовского. Юзька-то за это и на коленях пред Антихристом пресмыкался, и лобызал ручку – все честь по чести. И к Бонапартию вернулось его душевное равновесие. Он аж на радостях дал Юзьке маршала, чтоб Костюшке, так сказать, был урок. А тому все одно: Кирпич – он и есть кирпич, квадратный на все четыре стороны!
Александр (посмеиваясь): Хоть что-то да сладилось! А то у Наполеона в последнее время раз не понос, так, стало быть, золотуха… (Задумавшись:) Кстати, а ведь и нам хорошо бы в военное министерство подобрать начальника штаба, а то моего протеже не хотят Барклай с маменькой, а Барклаева ставленника не приму я.
Де Санглен (деловито): Чтоб мы могли посоветовать – огласите весь список!
Александр (разводя руками): Я-то прочил в начальники штаба Моро, но маменька, как узнала, взвилась. (Передразнивает:) «Как? Почему? Палач нашего Мемпельгарда – и наш начштаба?! Да через мой труп!» Ну и прокатили меня на этом с Моро, а я со зла зарезал их кандидата. Барклай прочил начальником нашего генерального штаба юного пруссака по имени Клаузевиц, но у того ж молоко еще на губах не обсохло! Черт-те что! И не хочу я соглашаться с Барклаем, уж слишком часто он оказывается во всем прав!
