Генерал Сегюр (адъютант и советник Даву – растерянно): Но за что?!
Даву (с раздражением): За то, что он сладкоречивый гад – златоуст! Вы знаете, он прибывает в наш гарнизон, беседует с нашими офицерами, и они ему сдаются без боя!
Сегюр (шокированно): Не может быть!
Даву (желчно): Сведения из первых рук. Он обещает им лазарет, еду и лечение! А что на деле? Никто не видал несчастных после этого! А я уверяю вас – их на месте расстреливают или забирают на медицинские опыты! Таково мнение самого государя! Но – тс-с-с! Это секрет! Если об этом узнают в войсках, люди могут пасть духом!
Сегюр (оборачиваясь к Бенкендорфу): Ну что, генерал, вы раскрыты! Разубедите нас, или уже наутро мы вас повесим.
Бенкендорф (доставая из-за пазухи свернутую газету): Прочтите. Там все написано.
Даву (с негодованием): Ха! Враждебная пропаганда! Что у вас там? Очередная «Русская Правда» или, может быть, насквозь лживый «Таймс»?
Бенкендорф (с поклоном): Парижская «Франс суар». В отличие от вас, мы получаем всю прессу вовремя.
Даву (Сегюру с раздражением): Прочтите.
Сегюр раскрывает газету и начинает читать вслух. Вся передовица заполнена письмами французских офицеров, попавших в лазареты в Твери. По мере того как чтение продолжается, лицо Сегюра все сильнее вытягивается, а лицо Даву приобретает вид свежесваренной свеклы. Вдруг маршал взрывается.
Даву: Негодяи! Подонки! Предатели! Они, значит, там на чистых простынях и пуховых подушках, жрут кашу с маслом, а мы… Попадись мне из них хоть один – своими руками порву на части!
Сегюр (невинным голосом): Да тут-то недалеко. Каких-то верст сто! И опять же, судя по их письмам, во всей Русской Ганзе никаких войск нету и не было. Мы наступаем?
Даву (резко): Насколько я понял, эта чертова Тверь нынче от русского царя независима. Это наступление – будет очередная война, а мы и с этой-то не закончили. Мне надо с императором посоветоваться. (Протягивает руку): Газету отдайте. И забудьте, что вы ее видели.
Сегюр (осторожно): Простите, маршал, а как насчет них? Вы их и вправду повесите?
Даву (выпячивая грудь и напирая на Бенкендорфа): Ах ты ж, каналья… Сладкоречивый змей! Аспид! Тебя я не слушаю! (Оборачивается и вглядывается в лицо Фердинанда.) Ба, кстати, а этого я точно брал уже в плен! Дважды! И оба раза я отпускал, потому что – австриец! Твою ж мать, союзник! (Радостно): Погоди, погоди, так ты что ж – дезертировал из союзной нам австрийской армии?! (Тычет пальцем в сторону Бенкендорфа): Этого под замок и ждать, пока император сам по нему не примет решение! (Тычет пальцем в Винценгероде): А вот этого вздернуть. Немедля под барабанный бой, как австрийца-изменника!
Павильон. Осень. Вечер. Москва.
Конюшни на Остоженке. Тюрьма при комендатуре
В полутемной камере на охапках соломы сидят Александр Бенкендорф и Фердинанд Винценгероде. Камера имеет лишь две глухие стены, а с двух прочих сторон крепкие решетки. Сама камера была до последнего времени загоном для лошадей, и с другой стороны от прохода, через который некогда лошадей выводили на улицу, сидят прочие пленники. Бенкендорф с интересом беседует с двумя явными по виду бандитами по именам Резо и Анзор.
Бенкендорф: А когда же здесь кормят, вешают или расстреливают?
Резо (с сильным грузинским акцентом): Никогда здесь не кормят. Нам передачи носят из дома. И здесь не вешают. Ночью ведут на расстрел, и все.
Бенкендорф (кивая в ответ): Ну да, я слыхал. Водят к стене Кремля. Однако не далеко ли?
Резо (сухо): Туда ведут партизан. А мы – политические. Нас, если что, прямо здесь, на конюшнях.
Бенкендорф (с интересом): Я плохо понимаю в нынешних московских реалиях. Что значит – политические?
Резо (неохотно): Ты понимаешь, какие дела… Сперва в Москве был пожар, и сгорели все склады. А у нас, у людей графа Кутайсова, торговля вниз по Москве-реке. И когда все сгорело, за зерно из Коломны и Бронниц французы принялись платить золотом. Золотом! А хозяин наш в те дни потерял обоих сыновей и от этого запил. А когда очнулся, сказал, что с французом зерном торговать большой грех.
Бенкендорф (задумчиво): Как интересно… И в чем же вас обвиняют?
Анзор (с яростью): Они сами Москву грабили и при этом сожгли, чтобы скрыть свое воровство. А теперь они говорят, что это мы сожгли Москву по приказу нашего господина графа Кутайсова, чтобы, мол, тот смог продать им свое зерно втридорога!
Бенкендорф (с интересом): А вы жгли?
Анзор (начиная биться в стальную решетку): Клянус, нет! Мамой клянус! Да и сами они знают, что враки это все. Обещают нас расстрелять, если наш батони за нас не даст зерна! Не партизаны мы, а честные воры! Ты понял, да?
Бенкендорф (с усмешкой): А зерно при этом получит маршал Даву, а вовсе не Бонапарт, насколько я понимаю. Боже, как интересно!
Фердинанд (тихо и по-немецки – с чувством): Чем больше я узнаю этот мир, тем ясней вижу – нет правды на земле, но правды нет и выше! За что пытали меня в застенках? Я же ведь служил Наследнику верой и правдой, у меня и жена из его полек…
Бенкендорф (сухо): Твоя тетка – самый страшный враг Константина. Мог бы и догадаться, чем все это закончится.
Фердинанд (с отчаянием): Но почему?! Ведь я-то не моя тетка! Я же во всем был верен ему! И вот этой ночью меня поведут на расстрел, а ты опять выходишь сухим из воды?! Это нечестно! Тебе сдавали целые города, а я один-единственный раз попробовал, и вот…
Бенкендорф (тихо): Может быть планида такая? У меня все вот так, а у тебя совершенно иначе.
Фердинанд (с горечью): Как же так? Я ведь боевой генерал, а оглянешься на свою жизнь, посмотришь по сторонам – будто и не было ничего… Вот скажи, Алекс, что ты сделал такого, что и умереть за это не жалко?!
Бенкендорф (пожимая плечами): Да так-то сразу и не скажу… Наверно, если бы случилось еще раз прожить, все сделал бы тоже самое… (Задумывается.) Нет, знаю! Давеча, я был в Звенигороде, так ты не поверишь – красота там какая! У меня аж дух захватило от счастия! Там же церкви все как игрушечки, золотая маковка к маковке. И небо – такое бездонное, такое глубокое. У нас ни в Риге, ни в Петербурге я такого неба ни разу в жизни не увидал. (Чуть помолчав, иным голосом): И вот все это, всю эту красоту ироды хотели взорвать… Ты знаешь, я в тот миг готов был что угодно им обещать, лишь бы сохранить это диво дивное, это чудо Господне… Ибо – место намоленное! Понимаешь?
Фердинанд (растерянно): Ну, не знаю… На мой взгляд, все, что взорвут, можно легко выстроить сызнова, и ради этого совать шею в петлю… Какое бы небо тебе при том ни привиделось.
Бенкендорф (негромко): Скажи честно, Ферди, а ты в Бога веруешь?
Фердинанд (уверенно): Да, разумеется. Я всякую неделю обязательно хожу к мессе. Кстати, и тебе бы это советовал. Мама твоя, да и моя тетка, все ж католики, и им бы это было приятно. Ты когда в последний раз был на могилке у своей матери?
Бенкендорф (тихо): Не помню. Вот это – не помню. Наверное, планида такая…
Павильон. Осень. Ночь. Москва. Кремль.
Покои Бонапарта
В покоях Наполеона толпа народу. Даву принес доставленную Бенкендорфом газету и привел с собой генерала Сегюра. Наполеон мечется по комнате и постоянно утирает пот. Рядом с маршалом Даву – комендантом Москвы стоит адъютант Бонапарта маркиз Арман Коленкур. На столе разложена газета с письмами французских пленных на родину. Молчанье затягивается. Наконец, Наполеон бормочет.
Наполеон: Вот же твари… Стоило оставить их на минуту, и уже все свои поганые пасти разинули! Они обвиняют меня! Во всем обвиняют меня… (Начинает с усилием тереть лицо рукой и бормотать вполголоса): Мне нужно в Париж по делу – срочно. Пока там не забыли, кто у них хозяин. (Срывается на крик): Москву оставить немедленно! Мы все отбываем в Париж! По делу! Срочно!
Се пор (растерянно): Но как, мон сир?! Везде ж русские!
Наполеон (не слушая его, бросается к карте): Приказываю – немедленно выступать на Малоярославец. А там Калуга, и через нее выйдем уже в Малороссию!
Даву (нервно): Так точно! Но вот с этим что делать?! (Начинает тыкать в раскрытую газету.) Шила в мешке не утаить! Не сегодня завтра это пойдет по рукам, и тогда прощай дисциплина! Шутка ли – страдать от голода да грызть гнилые лошадиные мослы, когда там чистый лазарет, теплая постель и вкусная каша! С маслом! Вы понимаете весь ужас этого, «с маслом»! У нас этак вся армия за кашей разбежится!
Наполеон (неуверенно): А почему раньше не разбегались?!
Даву (с отчаянием): Да потому, что я приказал объявить, будто кругом Москвы страшный голод. И русские мучаются еще похлеще, чем мы. Они ж дикие варвары! Любого, кто попадется к ним в плен, они по своему обычаю сперва хором насилуют, а потом едят заживо. Без хлеба и соли! Потому что они – зверье! И вот выясняется, что никого в русском плену не жрут, не насилуют, а наоборот лечат… (С яростью): А еще дают кашу!
Наполеон (с чувством): Вот же сволочи! Настоящие изверги! Но как нам быть? Рано или поздно все наши воины поймут, что русские не дикари. Это конец!
Се пор (задумчиво): Мон сир, в эту игру можно играть и вдвоем! Увы, русские оказались удивительно гуманны, и потому наши люди готовы им сдаться. Но что если русские начнут считать дикими варварами уже нас…
Наполеон (с восторгом): Конечно! Как варваров, они нас перестанут брать в плен! Отлично – передайте немедля всем офицерам пограмотнее начать вести свои дневники! И публикуйте их сразу же! Пусть пишут все без прикрас! А наши воины все это прочтут и сами не решатся сдаваться в плен к русским!
