Даву (с готовностью): Так, может, мы все это усугубим? У меня как раз сейчас два русских парламентера. Может, вздернем их для примера? Ну, чтобы враг знал, что мы уже пустились во все тяжкие?!
Наполеон (с содроганием): Вы про кузена царя Бенкендорфа?! Этого его ужасного Ловчего? Нет. Отпустить. Принять все его предложения. (Пожимая плечами и будто оправдываясь): Одно дело обычная солдатня, которую нет смысла спасать, и другое – мы… (Делает непонятные жесты.) Я так понимаю, что в случае чего этот Бенкендорф делает самое лучшее предложение… Так зачем же нам его сейчас вешать?
Натура. Осень. Утро. Москва. Конюшни на Остоженке. Тюрьма при комендатуре
У выщербленной пулями и покрытой бурыми пятнами кирпичной стены царских конюшен стоят два русских генерала – Александр фон Бенкендорф и Фердинанд фон Бинценгероде. Фердинанд, похоже, совсем упал духом и теперь истово молится, а Бенкендорф, будучи сам на костылях, при этом своего командира поддерживает. Напротив двоих генералов с парламентерскими повязками стоит небольшая расстрельная команда во главе с молоденьким офицериком. Из конюшен при этом раздаются странные звуки, будто там все громят и ломают. Бенкендорф небрежно к своему палачу обращается.
Бенкендорф: Вы припозднились, друг мой. Насколько я знаю, у вас положено до рассвета осужденных расстреливать.
Вместо ответа молоденький офицер лишь пожимает плечами. Мол, начальству виднее. Внезапно мы слышим звуки голосов, шум многих шагов, и на расстрельном дворике появляется маршал Даву со своей свитой. Лицо Даву перекошено злобой и яростью. При виде русских парламентеров он делает нетерпеливый жест. Ему подают заряженный пистолет, маршал самолично взводит курки и подходит к русским, наставляя заряженный пистолет прямо в лоб Бенкендорфа. При этом маршал шипит.
Даву: Просите пощады, молодой человек! Просите пощады!
Бенкендорф (насмешливо): Господа, маршал Даву намерен нарушить приказ Бонапарта расстреливать только ночью! Прошу это занести в протокол!
Даву (с неудовольствием отпуская курки у своего пистолета и опуская его): Что – законник?! Ненавижу таких… Каналья!
Сегюр (осторожным голосом): Нам пора выступать. Вы обязаны исполнить приказ Бонапарта!
Даву (сраздражением): Черт возьми! Как я зол! Но приходится подчиняться! (Тычет пальцем в сторону Бенкендорфа): Дайте мне его костыли!
Граф Сегюр грубо отнимает костыли у раненого русского генерала и с поклоном передает их маршалу. Тот с удовольствием ломает их об коленку и говорит.
Даву: Я обязан исполнить приказ моего императора! Вы свободны!
Бенкендорф свободной рукой (другой он держится за стенку, у которой их собирались расстреливать) отталкивает от себя Бинценгероде и приказывает ему.
Бенкендорф: Немедля отправляйтесь в отряд и прикажите, чтобы мне прислали подмогу!
Даву (с яростью): Какую такую подмогу? Вы что себе позволяете?
Бенкендорф (жестко Бинценгероде): Вы меня слышали? Отправляйтесь немедленно! (Провожает взглядом своего начальника и лишь после того, как тот скрылся, оборачивается к Даву): Насколько я понял, вы отсюда съезжаете. Но вы – комендант Москвы, значит, идете последним. А я не могу оставить город без попечения! Прошу немедля передать мне ключи!
Даву (багровея и задыхаясь от ярости): Ах, еще и ключи тебе! А вот это (начинает крутить фигу перед носом у Бенкендорфа) не видел?! Ключи ему… (Со злобной радостью): Но так даже забавнее. Передаю вам, генерал, мой город в полной сохранности! Но через полчаса-час весь Кремль, помяните мое слово, взлетит на воздух! Не будь я Даву! И это уже будет на вашей совести! (Обращаясь к своим спутникам): А вы – за мной! И если кто ему подаст хоть бы палку, будет этой же ночью вздернут! А-ха-ха!
С этими словами французский маршал стремительно выходит из расстрельного дворика, оставляя Бенкендорфа одного. Русский генерал стоит у расстрельной стенки, опираясь на нее всем своим телом, бледное лицо его покрыто испариной.
Павильон. Осень. Утро. Москва.
Конюшни на Остоженке. Тюрьма при комендатуре
В полутемном коридоре появляется Бенкендорф. Он, подпрыгивая, ковыляет по коридору, гремит ключами и кричит.
Бенкендорф: Анзор! Резо! Честные воры! Вы здесь?
Резо (из своей клетки): Так точно, ваше сиятельство! Все бежали, нас бросили!
Бенкендорф оказывается около камеры с ворами. Похоже, у него опять открылась рана, и поэтому за ним по коридору тянется кровавый след. Лицо Бенкендорфа бледно и измучено. Он, открывая дверь в камеру с ворами, бормочет.
Бенкендорф: За торговлю в дни боевых действий с противником вас ждет петля. Однако…
Анзор (радостно выскакивая следом за Резо из клетки): Что прикажешь, батоно?! Все сделаем!
Бенкендорф (шипя от боли): Французы, уходя, в Кремле все заминировали. Если вы заряды там сыщете – обещаю амнистию!
Павильон. Осень. Вечер. Тарутино.
Изба Кутузова
В русском лагере под Тулой все пришло в движение. Рокочут барабаны, солдаты строятся в походные колонны и начинают движение на Калугу – на перехват войск противника.
В штабную избу врывается очередной вестовой в черной форме с характерным черепом. Он рвется прямо к Кутузову.
Новиков: Ваше сиятельство! Срочное сообщение, враг ушел из Москвы! Московский комендант генерал Александр фон Бенкендорф просит ваших указаний.
Кутузов (радостным голосом): Стало быть, бежал как тать в ночи из первопрестольной Антихрист?! Добрая весть! (Своим офицерам, хмурясь): Сие значит, у нас под Калугою он станет рваться и биться как бешеный. Приказываю относиться к нему как к зверю лютому и вельми раненому, а посему особо опасному! (Снова поворачиваясь к гонцу и светлея лицом): По всему выходит, опала на Александра Христофоровича у Государя уж прошла. (Задумчиво): А по чьему приказу назначили его на Москву?
Новиков (пожимая плечами и весело): Так вроде бы он сам себя и назначил. Он же, наш Александр Христофорыч, почитай сутки один в Москве был на хозяйстве и не допустил взрыва и разрушений Кремля! Говорят, главные огроменные заряды были на колокольне Ивана Великого!
Кутузов начинает истово креститься и восклицать.
Кутузов: С нами Бог! Не допустил поруганья святынь и разрушения моего города! (Радостно): Ну раз у нас такой чудный знак, не пройдет теперь Наполеон на Калугу! Ей-ей не пройдет! (Решительно): Все окрестные части на дальней стороне от первопрестольной должны идти на помощь к Александр Христофоровичу! Нельзя дать врагу опять запереться в Московском Кремле! Оттуда будет его весьма сложно выкурить!
Павильон. Осень. Вечер. Малоярославец.
Штаб Бонапарта
Город в огне. Вдали грохот орудий. Наполеон стоит усталый, с измученным лицом над большой картой России и смотрит на нее пустым взглядом. Вокруг него его генералы и маршалы. Наконец Наполеон прерывает молчание.
Наполеон: Ну, какие у вас предложения?
Ней (сусталым вздохом): Будем пробиваться. Русская армия собралась у Калуги. Всех разом и хлопнем!
Коленкур (сухо): Не вариант. Вы слышите залпы? Это бьет русская артиллерия. А у нашей кончились заряды и ядра. Без огневой поддержки у Калуги нам не пройти.
Сегюр (с надеждою в голосе): Может, вернемся в Москву?
Даву (злобно): Там чертов Бенкендорф! Мне его не дали повесить – так он почти сутки в одиночку управлял целым городом, а сейчас к нему уже отряды партизан подошли! Мне докладывают, что они готовят Москву к обороне и долгой осаде на случай нашего возвращения!
Мюрат (с хохотком и покручивая ус): А чего ж раньше не смогли сесть в осаду?
Сегюр (сухо): Будь там в сентябре Бенкендорф – он-то небось бы и сел. Да только его при Бородино ранило. Приезжал к нам, от раны еще не оправившись. Наглый, как… В общем, такой точно запрется в городе, и его вряд ли выкурить!
Наполеон (хрипло): Все ясно. Мы в Москву уже не пойдем. Там жрать нечего. Надо через Боровскую дорогу выходить на Смоленскую. Вот здесь у Можайска. Дальше приказываю идти на Смоленск, перейти мосты и двигаться через Красное в направлении Борисова. А там уж Березина!
Павильон. Осень. Вечер. Клин. Дом Екатерины Павловны
Государыня Русской Ганзы кормит грудью своего младшего сына трехмесячного Петеньку. В соседней комнате открывается дверь и слышен голос Григория Петровича – принца-консорта Русской Ганзы.
Григорий Петрович: Милая! Я уже дома. Много раненых, а еще больше больных. Как бы не началась эпидемия! Весь день в пути, пить хочу, страсть. Это ты себе сделала морс?
Екатерина (начиная укладывать сыночка в кроватку): Нет, мы были с Петенькой на прогулке, кто-то из девок, верно, поставил. Я же его нынче не пью. Заметила: как поем моей любимой смородины, так у Петеньки потом сыпь… Ты пей, коли жажда…
Из комнаты Григория Петровича странный звук. Потом грохот падающего тела и звон разбитого стакана. Екатерина Павловна озадаченно смотрит по сторонам, а потом робко спрашивает.
Екатерина: Гриша? Что с тобой, Гришенька?!
Павильон. Осень. День. Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Покои Государя
Государь Император и Государыня Елизавета сидят с книжками и что-то обсуждают из прочитанного. Распахивается дверь, и появляются взволнованные Санглен и Голицын. Князь Голицын от возбуждения почти что кричит.
Голицын: Ваше Величество, совершеннейшая измена!
Александр (настороженно): Опять!?
Санглен (сухо): В Клину Шульмейстер пытался убить вашу сестру, Ваше Величество. Волей случая предназначенный Екатерине Павловне яд выпил кузен ваш Григорий Петрович, младший сын принца Петера.
