Александр Башкуев – Ловчий. Путники и перекресток (страница 11)

Александр (чуть поперхнувшись): Вот же… Везучая сучка… Шульмейстера немедля сыскать, поймать и пытать, чтобы все про дело сие у него выяснить.

Голицын (жалобным голоском): Ты понимаешь, мин херц, в чем прикол… Шульмейстер потому обмишулился, что приготовил яд и свалил. Но при этом своему суверену принцу Петеру написал, как, что и почему он пошел на сие преступление. Мое письмо приложил, гад… Уверял, что всего лишь хочет отомстить женщине, которая наставляла рога его сыну-наследнику… Принц Петер перед домашними таиться не стал, показал письмо Шульмейстера милой Като. А она уж его размножила и разослала по всем странам Европы. Мы, конечно, перехватили почти уже все, но черт его знает… (С невольным смешком): Теперь ты, по ее словам, форменный Ричард Третий. Убил отца, покушался на родную сестру и милую маменьку. Убил кузена. (Упавшим голосом): Смех!

Государь в ответ что-то непонятное булькает, а Государыня сжала его в объятиях и ревет в три ручья.

Натура. Осень. Ночь. Вязьма.

Военно-полевая типография

Громко стучат колеса печатной машины. Измученные французские офицеры не покладая рук готовят все новые и новые оттиски военной газеты, которую будут раздавать по частям отступающей армии. Перед нами проносятся эти типографские листки, и мы слышим голоса французских генералов, которым по приказу императора положено все, что они видят, описывать.

Генерал Лабом:…Кругом попадались только покинутые амуниционные повозки, так как не было лошадей, чтобы их везти. Виднелись остатки телег и фургонов, сожженных по той же самой причине. Такие потери с самого начала нашего отступления невольно заставляли нас представлять себе будущее в самых темных красках. Тот, кто вез с собою добычу из Москвы, дрожал за свои богатства. Мы все беспокоились, видя плачевное состояние нашей кавалерии, слыша громовые удары взрывов, которыми каждый корпус уничтожал свои повозки. В ночь на 26 октября мы подошли к Уваровскому и были удивлены, увидев село в огне. Нам сказали, что был отдан приказ сжигать все села, в домах которых мы несколько дней назад отдыхали. Их теплый еще пепел, разносимый ветром, прикрывал трупы солдат и крестьян. Повсюду валялись трупы детей с перерезанным горлом, и девушек, убитых на том самом месте, где их изнасиловали…

Прямо здесь, в типографии, пишет свои записки и Сегюр.

Сегюр:…Мы были изумлены, встретив на своем пути только что убитых русских… Удивительно было то, что у каждого из них была совершенно одинаково разбита голова, и окровавленный мозг был разбрызган тут же. Нам было известно, что перед нами шло около двух тысяч пленных и что вели их испанцы, португальцы и поляки, которые ни на что иное были не годны. Каждый из нас, смотря по характеру, выражал кто свое негодование, кто одобрение; иные оставались равнодушными. В кругу императора никто не обнаруживал своих впечатлений. Но Коленкур вышел из себя и воскликнул: «Это какая-то бесчеловечная жестокость! Так вот она – пресловутая цивилизация, которую мы несли в Россию! Какое впечатление произведет на неприятеля это варварство! Разве мы не оставляем у русских своих раненых и множество пленников? У нашего неприятеля все возможности самого жестокого отмщения!» Наполеон отвечал лишь мрачным безмолвием; но на следующий день эти убийства прекратились. Наши ограничились тем, что обрекали этих несчастных умирать с голоду за оградами, куда их загоняли словно скот. Без сомнения, это было тоже жестоко, но что нам было делать? Произвести обмен пленных? Неприятель не соглашался на это, считая всех сдавшихся предателями и изменниками. Выпустить их на свободу? Они бы пошли повсюду рассказывать о нашем бедственном положении и, попав в строй к своим, стали бы штрафными и яростней прочих бросились бы за нами в погоню. Пощадить их жизни в этой беспощадной войне было бы равносильно тому, что принести в жертву самих себя. Мы были жестокими по необходимости. Все зло было в том, что мы не предвидели всех ужасных стечений обстоятельств! Впрочем, с нашими пленными, которых неприятель гнал в глубь страны, русские обходились нисколько не человечнее, а они-то уж не могли сослаться на крайнюю необходимость…

Граф Сегюр на миг прерывается, перечитывает им написанное и бормочет.

Сегюр: Ну что ж, к утру все это из печати уже, я думаю, выйдет. Наши солдаты это прочтут, и никто более не рискнет сдаться в плен к русским, какою бы кашею их ни заманивали… Главное, сохранить страх перед диким русским медведем не так, так этак. Или все разбегутся… (Горько усмехается): За кашей… Однако как же жрать хочется!

Натура. Осень. Вечер. Москва. Охотный ряд.

Перед зданием новой московской комендатуры

Москва стоит почернелая, выгоревшая и обугленная. В воздухе летают частички гари, сажи и пепла. Перед зданием комендатуры собралась большая толпа москвичей, которые пришли записываться добровольцами на войну с Антихристом. Все чего-то ждут. Вот двери комендатуры раскрываются, и появляется генерал Александр фон Бенкендорф. Он в своем черном прусском мундире с черепом. Лицо его темно и сумрачно. Генерал встает на крыльце, окидывает взглядом свое потенциальное воинство и сухо произносит.

Бенкендорф: Ну что, сдали Москву неприятелю? Так, небось, еще и служили врагу за чины да за паечку? Так было?!

Люди беспокойно и нервно шумят. Генерал недовольный ропот не слышит и продолжает резко, будто лает.

Бенкендорф: И что мне теперь с вами делать?! Вам же ни одному теперь веры нет! А может, вы за цацку какую французскую сдавали соседей своих, называя их партизанами, а затем прибирали их добро, а?

Недовольный ропот достигает пика, когда генерал начинает кричать, делая рубящие движения.

Бенкендорф: А что морды кривим, что, я не прав?! А откуда же из вас, москвичей, набралась целая оккупационная администрация у Антихриста?! Как вышло, что вся профессура Московского университета служила врагу да расстрельные команды составила?! А вы что, на другой планете при этом или под юбками у своих баб прятались?! Ну, отвечаем! Оправдываемся! Перед лицом вот этой растерзанной врагом рода нашего милой Москвы выходим и, глядя мне прямо в глаза, оправдываемся! Ну, кто первый?! А?!

Люди испуганно замолкают. Ряды добровольцев стоят и не движутся. Генерал продолжает немного спокойнее.

Бенкендорф: Что, наглых нет? Хорошо, вижу – совесть у кого-то где-то там все ж еще теплится! Однако раз все вы тут были и преступленья не пресекли, то вы для меня отныне преступники и штрафные! А штрафные кровью вину свою смывать перед Россией обязаны! Кровью!

Строй людей в ужасе содрогается. Генерал Бенкендорф медленно сходит к людям, из-за раны на ноге он еще сильно прихрамывает и поэтому ходит медленно. Он идет вдоль строя и каждому из добровольцев в глаза заглядывает. При этом он, видимо, инстинктивно разглаживает перчатки на своих пальцах по очереди, будто намерен кого-то бить. В этой привычке Александр Бенкендорф очень похож на свою няньку – Эльзу Паулевну. А люди точно так же мертвенно бледнеют, когда он заглядывает им в глаза, как они это делают перед Эльзой. Но вот обход завершен, и генерал уже спокойнее говорит.

Бенкендорф: Все сейчас идут и пишут объяснительные – где был, что делал, что знает о преступлениях, которые здесь, в Москве, совершали противники. А прежде всего, кто из ваших друзей, соседей, знакомых сотрудничал с оккупантами. Без такой объяснительной разговора у нас не получится. К вечеру все докладные должны быть у меня на столе. Беседовать будем ночью. (После недолгого молчания): Ведь у вас по ночам партизан французы расстреливали?

С этими словами генерал резко поворачивается и уходит в комендатуру. Добровольцы стоят и смотрят ему вслед. Вид у них всех крайне шокированный.

Павильон. Осень. Вечер. Шереметьево.

Усадьба Нарышкиных. Комнаты княгини Тучковой

Княгиня Тучкова, одетая во все черное, сидит за письменным столом и что-то вяжет. Осторожный стук в дверь. Княгиня, не отрываясь, говорит: «Входите, открыто!» В комнате появляется граф Федор Толстой в мундире войскового старшины. Он нервно мнет в руках свою шапку.

Федор Толстой: Простите, я заплутал. С чего-то решил, что ваше Шереметьево – дом Шереметевых.

Тучкова (безразличным голосом): Шереметевы продали нам свое имение лет сто назад и перебрались в Останкино. Ищите их там…

Федор Толстой (извиняющимся тоном): Вы не поняли… Я вас искал, да из-за названия усадьбы много времени потерял. Забыл представиться, граф Федор Толстой… Был разжалован, посему сейчас в низком звании… Вы уж простите великодушно, не привык я так на жизнь зарабатывать, но имение наше французы сожгли, так что разорился я сейчас совершенно, а тут – честный заработок…

Тучкова (с раздражением): Да что у вас за дело ко мне? Не томите!

Федор Толстой (делая странные жесты): Батюшка ваш, князь Нарышкин, издал объявление, что ежели кто подтвердит кончину супруга вашего – князя Александра Тучкова, так он за это даст щедрое вознаграждение… Вот я и подумал…

Тучкова (резко прекращая вязать): Вы были там? Вы своими глазами все это видели?

Федор Толстой (разводя руками): Да. Я служил под вашим мужем в его нестроевом Третьем корпусе. В самом конце князь Александр всех нас повел на прорыв, а вышли лишь мы двое с товарищем. Товарищ мой потом, правда, тоже умер…