Павильон. Осень. День. Тверь. Путевой дворец.
Кабинет Петера
Принц Петер Людвиг стоит за своею конторкою в кабинете и что-то подсчитывает. Стучат костяшки на древних счетах, скрипит перо, главный банкир Европы работает.
Осторожно приоткрывается дверь. Принц, не переставая считать, зорко глядит, кто пришел. В комнате появляется Марья Денисовна. Лицо ее беспокойно, глаза заплаканы. Принц складывает свои бумаги в папочку, убирает чернильный прибор и сухо спрашивает.
Петер Людвиг: Что-то произошло? Обычно ты не отвлекаешь меня от работы.
Денисовна (с опаскою): Что ты, Петенька… (Чуть помявшись): Тут такое дело… Боюсь, это может тебе повредить.
Принц Петер молча идет на диванчик для посетителей, садится, жестом приглашает Марью Денисовну присесть рядом и бормочет.
Петер Людвиг: Что ж, я готов. Выкладывай свою страшную новость…
Денисовна (жалобно): Ты понимаешь, у меня был первый муж – Каховский. Мы жили тогда в Могилеве, и он завел себе девку… Так я сразу же развелась, вот тебе крест, а он прижил с этой шлюшкой сынка. А потом дал ему свое имя.
Петер Людвиг (сухо): Весьма познавательно, но при чем же здесь я?
Денисовна (кусая губы): Этот мальчик, Петя, он вырос. Он получается сводный брат моего Лешеньки. И, соответственно, родня Раевским и Давыдовым. Дениска пару раз у нас оступился, но теперь и он тоже в фаворе.
Петер Людвиг (холодно): Переходи к делу. Столь долгое вступление пугает меня.
Денисовна (с отчаянием): Этот Петенька… Все чурались его! Его даже не взяли волонтером во Вторую столичную армию! И вот тогда он – со зла… Боже, я даже не знаю, как сие объяснить!
Петер Людвиг (жестко): Что с ним?!
Денисовна (с ужасом): Он был комиссар в московской оккупационной администрации! Ходил с красным бантом, служил в трибунале… Говорят, сам в казнях участвовал… А теперь его будут вешать.
Петер Людвиг (сухо): Да и черт с ним… Собаке – собачья смерть…
Денисовна (жалобно): Да как ты не понимаешь?! Он же, как ни крути, а брат моему Лешеньке! Самому начальнику Генерального штаба! А еще он кузен генералу Раевскому и даже тому же милому Дениске! А ведь Дениску уже подозревали в якобинских симпатиях. Дело же могут со всего этого такое раздуть, такое…
Петер Людвиг (задумчиво пожевав губами): А что я могу сделать?!
Денисовна (с надеждой): Так в Москве нынче всем заправляет твой племяш Бенкендорф! Может, ты сможешь просить его… Ну чтоб делу не дали ход…
Петер Людвиг (холодно): В отношении французского комиссара, члена якобинского трибунала и палача партизан?! Не думаю…
Денисовна (жалобно): Да я же не оправдать! Может, твой племяш его удавит по-тихому, и концы в воду! Главное, чтоб родню мою не позорили!
Петер Людвиг (сухо): Речь не только об этом. Речь о том, что гражданская жена у меня оказалась мачехой революционного комиссара и судьи-якобинца. Речь уже не только о твоей, но и о моей репутации.
Павильон. Осень. Вечер. Москва. Охотный ряд.
Комендатура
В кабинете Александра Бенкендорфа сидят подследственные Александр Грибоедов, Александр Яковлев и Петр Чаадаев. Генерал задумчиво листает произведения всех троих авторов, написанные ими за дни вражеской оккупации. Затем холодно произносит.
Александр Бенкендорф: Ну и чуши вы понаписали… От вашего якобинства аж бумага краснеет. (Поднимает взгляд на Грибоедова): По какой причине вы подписывались именем известного бунтовщика и якобинца Александра Радищева? На кол желаете? Государыня Императрица пощадила негодника, а я не столь добр…
Грибоедов (бледнея и жалобно): Это мой дядюшка, а я в честь его назван.
Бенкендорф (цитируя очерк Грибоедова): «Вся Москва, вся Россия счастлива своему спасению от уз вечного варварства…» (Задумчиво): Ну раз уж мы варвары, я прикажу содрать с вас живого кожу или посажу на кол. Сдирание кожи болезненнее, зато на колу придется дольше помучиться.
Грибоедов (начиная трепетать): Вы не посмеете, вы же цивилизованный человек!
Бенкендорф (сухо): В вашем опусе вы были весьма убедительны. Я прямо чувствую, как глубинное варварство внутри так и кипит. Вскипает мой разум возмущенный, так сказать…
Грибоедов (еле слышно): Клянусь, я больше не буду.
Бенкендорф (начиная буравить взглядом доцента Московского университета): Не будете – что?!
Грибоедов (хрипло): Я не буду больше писать. Клянусь, отныне я и в руки перо не возьму.
Бенкендорф (снова углубляясь в статью): Вот и зря. У вас легкая рука и хорош слог. Если вы прекратите писать, мне некого поставить во главе моей полковой типографии. Я даже готов забыть, что ваше имя Радищев. (После короткого молчания): Однако писать вы будете только лишь то, что я вам прикажу.
Грибоедов (растерянно): Но должное вдохновение… Моя муза…
Бенкендорф (поднимая руку и начиная загибать пальцы): У вас ровно три опции. Вы отправляетесь со мною бить врага по Европе и пишете очерки, прославляющие нашу армию и оскорбительные для якобинцев. За это я назначаю вас моим редактором и главой полевой типографии. (Прямо перед носом у Грибоедова загибает второй палец.) В случае если вы согласитесь, но ваши тексты мне не понравятся, я лично намылю кол, на который вас посажу. Обещаю, что мои умельцы смогут в вас жизнь как минимум неделю поддерживать. (Загибает третий палец): Или вы нынче откажетесь, и сегодня же ночью с вас сдерут кожу. Сами примите решение.
Грибоедов (нервно): Я счастлив быть вашим военным редактором!
Бенкендорф (небрежно откладывая статью Грибоедова в сторону): Следующий! (Яковлеву): Прочел ваши опусы. Едва не заснул, хоть тема, без сомнения, интересная. Вы пишете об этических мотивах сопротивленья захватчикам. Что это за пассаж: «Те, кто призывает народ взяться за топоры и воевать с регулярною армией, обречены нести груз моральной вины, когда возбужденных ими людей начнут вешать…»? Это что, блин, за хрень?!
Яковлев (разводя руками): Я состою в переписке с виднейшими мыслителями Европы. Они мне рассказывали про события в Испании. Тамошний народ взялся за топоры, причем частью за французскую, а частью за британскую армию. И каков результат? Французы с британцами сговорились и принялись резать испанцев в два смычка. Фронт постоянно ходит туда-сюда. И всякий раз победители вешают простых мужиков, которые приняли не ту сторону! Любой здравомыслящий человек понимает, что французы с британцами делают это нарочно, чтобы совершенно истребить испанскую нацию! Они хотят поделить меж собой у испанцев колонии! Вот о чем идет речь! Теперь посмотрим на нас, ну что могут сделать наши простые русские мужики супротив головорезов французской армии?! Страна от подобного восстания обезлюдеет, а нам важно сохранить русский народ! Вы меня понимаете?
Бенкендорф (с интересом Яковлева разглядывая): У меня предложение. Вы так же отправляетесь в Европу со мной, и я назначу вас своим заместителем. А вы за время нашего путешествия напишете хорошую книжку о том, к чему приводит народный бунт иль либеральная фронда и какая моральная ответственность ляжет на тех, кто зовет Русь к топору супротив нашей власти. И чем такой бунт для русского народа закончится. На примерах Испании или Франции.
Яковлев (недоверчиво): Неужто сразу заместителем?!
Бенкендорф (сухо): Ваш брат Иван был назначен Антихристом послом к нашему Государю Императору. По моим сведениям, он доставил Государю письмо Бонапарта с предложением мира и прочего. Причем Наполеон счел вашего брата достойным представлять его при нашем дворе. Я намерен отправиться в Европу и принять капитуляцию от Антихриста. Увидав вас с этим предложением от меня, Наполеон, я уверен, оценит иронию. (Не дожидаясь ответа): Следующий!
Чаадаев (с готовностью): Петр Чаадаев, к вашим услугам!
Бенкендорф (выуживая из стопки очередное произведение): Ага! Итак, «Конституция свободной Российской республики». И вы тут указаны автором под именем «князя Щербатова-Ленина». Щербатовых – знаю. А кто же такие Ленины?
Чаадаев (с достоинством): Я в качестве псевдонима взял титул и имя моей рано умершей маменьки. Ее звали Леной.
Бенкендорф (чуть поднимая бровь): То есть сын княгини Щербатовой Елены назвал себя Ленин? Как занятно и как не по-русски!
Чаадаев (с вызовом): Вы бы с тем же основанием могли назвать себя Шарлин. Если вы меня понимаете!
Бенкендорф (сухо): Не понимаю. Следите за языком.
Чаадаев (будто сдуваясь): Простите мой тон…
Бенкендорф (небрежно): Итак, ваша конституция российской республики… Занятное чтиво. Однако, судя по вашему возрасту, да и по прочим текстам, самим вами написанным… Кто вам все это насоветовал?
Чаадаев (обеспокоенно): Что-то не так? Это плод нашего совместного творчества. Я взял за образец работы моих университетских друзей – Тургенева и Якушкина. Мы были втроем в одной ложе.
Бенкендорф (мягко): Ах, вот как… Они оба нынче в столице – рядом с Государем Императором… Вы же ведь с ними меня познакомите? А чтобы я в их глазах профаном не выглядел, перед этим покажете мне их остальные труды…
Чаадаев (нервно): Вы не подумайте. Я не все там списал! В моей конституции полно и моих собственных мыслей!
Бенкендорф (улыбаясь одними губами): Друг мой, я беру вас моим личным секретарем. И вы по дороге мне все подробно расскажете и про свою ложу, и про то, какие интересные мысли у вас в ней заводятся.
Павильон. Осень. Вечер. Вязьма.
