Тучкова (резко вскакивая): То есть вы саму гибель моего Саши не видели?
Федор Толстой (нервно): Там такая рубка была! Мы не успевали отмахиваться. Не было времени по сторонам посмотреть! А потом после боя лес остался уже за поляками, а у них обычай обязательно добивать русских раненых. Кого-то штыком, а чаще голову разбивают прикладом для верности… Одно слово – пшеки!
Княгиня Тучкова вскакивает и начинает звонить в колокольчик, пронзительно крича: «Папа! Папа!» Дверь в комнату раскрывается, и вбегает старый уже князь Нарышкин. Скорость его появления говорит, что, возможно, старик за дверью подслушивал. Он сразу же начинает восклицать.
Князь Нарышкин: Ты только не волнуйся, Марго! Не волнуйся!
Тучкова (с яростью): Папа, какого черта, зачем? Зачем ты опубликовал свое дурацкое объявление?!
Князь Нарышкин (жалобно): Но как же, Марго?! Пока Саша твой числится пропавшим без вести, ты же не сможешь в третий раз выйти замуж! А годы идут! К тому же в этой войне такая убыль среди всех знакомых… Не сегодня завтра и выбирать станет не из кого, а твое приданое не такое уж фантастическое…
Тучкова (с рыданием): Да как ты мог?! Как ты мог?! Я же по моему Сашеньке в трауре!
Князь Нарышкин (растерянно): Так что ж тут такого? Жизнь продолжается. Ведь ты же не сомневаешься, что князя Александра убили? Ну и славно. Надобно его схоронить и перевернуть этот лист! А у тебя ж еще новые детишки пойдут. Нам с матерью будет радость!
Тучкова (начиная рыдать): Я?! Схоронить?! Моего Сашеньку?! Так ведь тела же нет! И где могилка его – неизвестно! Это ты понимаешь?
Князь Нарышкин (радостно): А я, знаешь ли, присмотрел уже для этого красивую урночку. Попросим, пусть привезут нам земли с Бородинского поля, мы наполним землей сию урну и схороним ее – по-людски. А ты, наконец, снимешь траур!
Тучкова (начиная рыдать и бросаясь на свою застеленную постель): Нет! Нет! Ни за что! Я не сниму траура, пока не сыщу моего милого Сашеньку!
Старый князь глядит на свою горько рыдающую дочку с отчаянием. Его отвлекает, дергая за рукав граф Толстой.
Федор Толстой: Вы уж простите меня, наш полк вот-вот выступает в поход гнать Антихриста, а я гол как сокол…
Князь Нарышкин (кивая и суетливо уводя графа в соседнюю комнату): Да, да, конечно! Спасибо за то, что на мое объявленье откликнулись…
Павильон. Осень. Утро. Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Столовая
Царственная чета села завтракать. За столом с ними по обычаю – охранник Санглен и князь Голицын. Государь, начиная лакомиться яичком всмятку, осведомляется.
Александр: Какие новости? Наконец – схватили Шульмейстера?
Санглен (сухо): Увы. Как в воду канул. Про него говорили, что это клоун с тысячью лиц, так что нынче он может быть где угодно!
Елизавета (с ажитацией): Боже, среди нас прячется отравитель! Алекс, ты должен посулить особую награду за его голову! Я вся дрожу!
Александр (успокоительно беря жену за руку): Не бойся, душа моя. Наша охрана утроена. (Задумчиво) Однако же – какая жалость, если вдруг такой артист редких ядов, такой талант пропадет зря! Бонапарт от него отказался, дядя мой на несчастного охотится нынче с собаками. Может быть, стоит оказать ему посильную помощь? Хорошие отравители просто так на полу не валяются!
Голицын (угодливо): Золотые слова, мин херц, золотые слова! У китайцев есть любопытная поговорка: «Нет в мире яда, который не мог бы быть и лекарством. И в мире нет лекарства, которое не могло бы убить!»
Александр (задумчиво): Всякий раз, Сандро, ты своими словами мне будто шарады загадываешь! (Чуть пожимая плечами): Не то чтобы я был против – за твою способность и озадачить меня, и успокоить я тебя и держу. Однако что-то я не уловил в этом суть. Поясни.
Голицын (со смешком): Так что же тут объяснять? Любое дурное дело может быть для нас нужным, а любое доброе иной раз вредно. Китайская мудрость.
Александр (с напряжением в голосе): Сандро!
Голицын (лебезя и заискивая): А я что? Я – ничего! Просто раз уж иногда полезно спасение явного отравителя, не пришла ли пора остудить пыл наших людей, кои ловят изменников?
Александр (нетерпеливо): Про отравителя я твою шутку понял. Я не понял вторую часть – про изменников. Кого я обязан по твоему мнению останавливать?
Голицын (разводя руками): Кузен твой себя назначил в Москве самым главным и страшно там сейчас лютует. Всех, кто работал на оккупантов, – под белы руки и в Вешняки!
Елизавета (с интересом): И что же там в Вешняках? Небось очередные застенки да пыточные? Ах, как любопытно! (Мужу): Алекс, ты обязан меня сводить посмотреть на все это!
Александр (благосклонно): Обязательно, дорогая! Разглядишь все в подробностях. Говорят, что люди внутри весьма любопытно устроены.
Санглен (скучным голосом): В Вешняках не пыточные, а пруды. Земля щелочная с примесью извести. Любой труп в них к весне растворится.
Голицын (с ажитацией): Клевета, мин херц, настоящая клевета. Как природный москвич тебе доложу, что за зиму тело без остатка не растворяется. Посему место и называется Вешняки. Ибо там по весне раздутые «вешняки» плавают. А вот летом – иное дело! За лето известь-то свое дело делает! А зимой – никогда! Для этого тепло надобно! (С упреком глядит на Санглена): А еще преподаватель гимназии! Эх ты! Физика и химия! Во!
Елизавета (шокированно): Это что – такой русский обычай?! Я про то, как людей хоронят в пруду, ни разу не слышала!
Голицын (с готовностью): Да нет, не русский! Грузинский! Банда графа Кутайсова всю Рязанскую дорогу под себя забрала, ибо она вдоль реки, а по Москве-реке основные товары идут. А закапывать жмуров они ленятся. Вот и повадились спускать врагов своих в пруд. Это все потому, что сегодня кузен ваш в Москве именно на грузинских воров опирается. Они, видать, его надоумили пруды использовать!
Александр (задумчиво): Ай да Иван Палыч, ай да сукин сын! Не пропал же ведь граф Кутайсов. Я-то думал, что жив он лишь отцовскими милостями, а он, однако ж, крепкий старик… (С горечью): И зачем же я его выгнал? (Будто опомнившись): Это что ж получается, моя Москва, что ли, нынче в лапах бандитов?
Санглен (сухо): Боюсь, после того, что случилось в дни оккупации, у Бенкендорфа не было иного выхода. Вам, Ваше Величество, обращение москвичей к прочей Империи разве еще не показывали?!
Александр (с испугом в голосе): Нет, а разве было какое-то обращение? Сандро?!
Голицын (начиная что-то пыхтеть про себя и метая грозные взгляды на Санглена): Да ты понимаешь, мин херц, штука-то ерундовая. Когда Антихрист прибыл в Москву, он всем приказал подписать обращение, мол, «русский народ по гроб жизни верен французскому, и все наши беды лишь от того, что ты никакойный правитель, и все советники твои – немцы. А русский народ самый миролюбивый на свете, радуется приходу порядка и демократии и призывает всю прочую Россию – штыки в землю, разойтись по домам, не преумножать зла сопротивленьем бессмысленным». И все прочее…
Александр (серея лицом): И кто же это подписал? Небось либеральные пачкуны да сосланные поляки?
Голицын (разводя руками, со вздохом): Не совсем. Ну, либеральные пачкуны – это конечно. Вся московская профессура не просто подписала, а создала оккупационную администрацию, сидела в трибуналах да в расстрелах участвовала.
Елизавета (в шоке): В каких расстрелах?! Какая такая профессура?!
Санглен (сухо): Наполеон запретил участвовать в московских делах европейским следователям. Посему арестовывали и судили наших людей исключительно московские умники. А французы лишь вешали да расстреливали. Это и называлось русским самоуправлением.
Александр (ошалелым голосом): Ох, ё… (Решительно): Ну что ж, пусть тогда мой кузен во всем разберется со всей строгостью!
Голицын (жалобно): Но он… того… уже… Профессоров давно отвели в Вешняки. А еще всех лиц низкого звания. Пришел черед дворян. Нынче по Москве стон стоит, просят твоего Величества – сжалься!
Александр (сурово): И кто же эту ересь про меня подписал?! Кто из благородных семейств счел меня негодным правителем?
Голицын (начиная дрожать): Так ведь Антихрист – того… Обещал всем, кто подпишет, сохранить их землю, крепостных и прочую собственность. Так что там в подписях считай все Толстые да Долгорукие, Беклемишевы с Шереметевыми, а еще даже тетка моя подписала – старая княгиня Голицына… А всех их теперь по приказу твоего кузена Бенкендорфа…
Александр (судорожно сглатывая): То бишь все… Вся Москва… Ненавижу! (Нервно озираясь): И граф Кутайсов тоже это все подписал?
Голицын (судорожно): Иван Палыч-то? Он – нет. Во-первых, когда шло подписание, он запил, своих деток Сашку и Петра со всей силы оплакивал. А потом… У него же нет и не было ни земли, ни крестьян. Он с торговли живет – зачем ему льготы в Москве, когда его товар весь на Оке?! Вот и вышло, что и старый Кутайсов, и все абреки его оказались в Москве самые главные патриоты!
Елизавета (с нервным смешком): Боже, какая коллизия! Главный партизан по Москве немец Бенкендорф, а главные патриоты – грузинские воры Кутайсова… Алекс, ты не находишь сие занимательным? А ежели немец с грузинами вот-вот изведут по Москве всех изменников русских…
Александр (устало): Я понял. Репрессии в Москве прекратить. Все подписанты обязаны отказаться от любого имущества и немедля отправиться на фронт. А после победы всех в ссылку – в Финляндию, в Сибирь, на Кавказ, к черту лысому, а ежели угодно, то прогнать за границу, но я не желаю видеть никого из предателей. Однако нынешнюю вешняковую практику пора прекратить. (Чуть подумав): И я хочу лично поговорить и с моим кузеном Бенкендорфом, и (с замиранием голоса) с верным слугой моего отца графом Кутайсовым.
