Давыдов (жалобно): Так разберитесь же, Александр Христофорович!
Бенкендорф, погрузившись в чтение, показывает Давыдову, чтобы тот не мешал, а Ермолов, с другой стороны, тоже молча подсовывает под нос брату огромный кулак. Тот затихает и стоит с видом, сильно обиженным. Но вот дело прочитано, Бенкендорф, откладывая его в сторону и в кресле откидываясь, замечает.
Бенкендорф: М-да, дела… Он выволок на свет и приволок подколотый, подшитый матерьял… (Ермолову): Ты понимаешь, он обвинил во всем регулярную кавалерию, а Милорадович в ответ…
Ермолов (жестко): Это я понял! На своих накатил! А мне теперь кавалерию водкой поить… Однако же что можно сделать?
Бенкендорф (со вздохом): На Денискином месте я б сам сделал так же. Обычные мужики супротив гвардии в самом конце войны… На основании только этого обвинять его в трусости… Мы ж с тобой его знаем!
Давыдов (жалобно): Я не трус! Я – дерусь!
Ермолов (от брата отмахиваясь): Да это ясно! Это потери казаков, кои дружбаны у Кутузова, фельдмаршал так списывает. Ты, Александр Христофорович, подскажи, как сие дело замять?!
Бенкендорф (негромко): Давыдова все знают, как офицера совершенно безбашенного. Посему все разговоры про трусость его лишь для красного словца. Но накручено все на то, что Петр Каховский пошел на сотрудничество с оккупантами. Не будь этого – прочее дело я б смог закрыть.
Ермолов (сухо): Понял. Дозволь мне с Петром с глазу на глаз побеседовать, как брат с братом. Ежели ты его еще не повесил.
Бенкендорф (с невольным смешком): Пасынка Марьи Денисовны и дяди моего Петера Людвига?! Да ты шутишь! Пока не будет отмашки из Путевого дворца… (Начинает звонить в колокольчик и приказывает появившемуся дежурному): Отведите генерала Ермолова в камеру к арестованному Каховскому и оставьте их одних.
Дежурный выводит Ермолова куда-то, Давыдов пытается с Бенкендорфом поговорить, но тот делает знак, что занят и явно прислушивается. Откуда-то снизу слышатся дикие крики и странные жуткие звуки. Бенкендорф, явно удовлетворенный, чему-то про себя усмехается, а Денис Давыдов бледнеет как смерть. Через какое-то время в комнате снова появляется генерал Ермолов. Лицо у генерала ярко-багровое, костяшки на кулаках сбиты в кровь, он все не может успокоиться и отдувается. Бенкендорф невинным голосом спрашивает.
Бенкендорф: Ну как прошла встреча братьев?
Ермолов (зло): Радостно. Петруша просил передать, что очень, очень хочет в армию. Добровольцем. На самый сложный участок. (Сплевывая): Д… Б… Я за него поручусь!
Бенкендорф (делая круглые глаза): Какая перемена! И когда же он готов поступить в штрафники?
Ермолов (небрежно): Думаю, месяца через три, как срастутся все кости. Ты же понимаешь, поговорили по-родственному.
Бенкендорф (сухо): Хорошо. Я принимаю за него – твое поручительство. (Выдирает один из листов в деле Давыдова и выбрасывает прочее дело в урну.) А раз Каховский более не якобинец, прочее дело против нашего Дениски сразу рассыпалось! Вижу его одним из командиров моего отряда. (Оборачиваясь к Дениске): И от тебя мне нужно будет заявление в штрафную.
Давыдов (с обидою): Да почему ж в штрафную? Я же ведь не виновен!
Бенкендорф (разводяруками): Да потому, что у меня все – штрафники. Совсем как у моего отца. Видать, планида семейная. Но ежели оно не устраивает, можно попробовать поступить в любой иной отряд… (Чуть помолчав и со странным выраженьем лица): Или армию. Например, якобинскую.
Павильон. Осень. День. Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Столовая
Государь за обеденным столом. Похоже, обед уж закончился: тарелки раздвинуты, а между ними положены наградные листы отличившихся. Государь их разглядывает с явным сомнением, тогда как Санглен и Голицын мнутся в томительном ожидании, какое примут решение.
Александр: Какая-то чертовщина! Кутузов явно ждет покарания непричастных и награждения недостойных! Вот его донесение, где сказано, что внезапная атака Нея на донских казаков на отдыхе завершилась истребленьем всех казаков. Так?!
Санглен (оглядываясь на Голицына): Похоже на то…
Александр (сраздражением): Вот просьба Кутузова срочно укрепить кавалерию! Из нее следует, что казаки – уничтожены. Но раз Ней истребил всех казаков, почему же Кутузов именно их и предъявил к награждению?! За что мне их награждать? За обидное поражение среди почти верной виктории?!
Голицын (делая странные жесты): Да тут, мин херц, ты пойми – редкая загогулина… Вот что я думаю!
Александр (с яростью): Сандро!
Голицын (осторожно): Не для протокола, мин херц, мне еще в Москве жить… (Со значением): Кстати, соседи наши на западе зовутся Давыдовы.
Санглен (с интересом): А вот тут и я утратил нить. Так что же с того?
Голицын (запальчиво): А то, что все Давыдовы испокон веков – голь перекатная, потому что земля у них самая тощая. А главная усадьба у них зовется – Бородино!
Александр (с нарастающим интересом): Ты к чему это клонишь?
Голицын (сухо): Да к тому, что чем беднее хозяева, тем крепче они за свои средства держатся. Попробовал бы Барклай свою линию обороны строить у нас в Вяземах или, скажем, в Голицыне! Тетка бы ему такой ценник выкатила – мое почтение! А Давыдовым это все по деньгам было даже и выгодно. Ведь за отчуждение земель и работы на них Барклай платил, как военное ведомство. Какой бы он немец ни был, у него-то все и всегда по закону.
Александр (решительно): Одобряю. Все правильно!
Санглен (радостно): Я понял! А потом Барклая сняли, и Кутузов… (С сомнением): Он что – платить перестал?
Голицын (сухо): Не смог. Ведь как оно вышло. Деревеньку Бородино разобрали на укрепления, однако куры с гусями и разные свинки остались. Барклай так и так хотел их взять в прокорм нашей армии, однако заплатить не успел. Ибо сам-то не знал, где случится сражение! А ближе к битве вокруг Бородино расположилась казацкая армия Платова, которая всех этих кур, гусей и козлят с поросятами употребила по назначению. Но у казаков всегда своя свадьба. У них особый бюджет от войска Донского, посему Кутузов за них и не платил.
Санглен (с озарением): Давыдовы послали к казакам порешать вопрос своего родича – генерала Ермолова. Тот по своему обыкновению стал давить, а угрозами у Платова ни за что ни капли не выжмешь! Даже, наверное, наоборот, все стало хуже!
Александр (начиная кивать): Я понял. Возник конфликт, стороны пошли к Кутузову, а у того хорошие отношенья с казаками Платова, потому что они вместе дрались вокруг Рущука, и никакие с Ермоловым! И что ж дальше?
Голицын (понижая голос): Дальше лишь слух. Якобы когда Давыдовы не сумели сыскать честного суда у Кутузова, они положились на Дениску и послали его в своих же поместьях мужиков набирать, чтобы, значит, воевать супротив мародеров из Франции… Ну и супротив казацких мародеров – при случае. Потому-то Дениска так быстро отбыл. Это был самый пик терок казаков с местными же помещиками.
Санглен (растерянно): А как же патриотический дух? Все для фронта, все для победы…
Голицын (негромко): Так все для победы – одно, для Отечества на алтарь и живота положить не жалко. Однако какое имеют отношенье победа с Отечеством к тому, что пьяные казаки приезжают вас грабить, убивать и насиловать? Особенно при том, что они не относятся к армии и никому не подсудны? Ну, то бишь, раз от Кутузова супротив них правды нет, куда ж московскому помещику от таких защитников Отечества бечь, чтобы прятаться?! (Переходя на шепот): Я тебе даже больше скажу – откуда Ней прознал про казацкий бивак? Как сумел прийти тихо да скрытно? Он же был в отступлении!
Александр (ошалело): Сандро, ты на что намекаешь?! Их что, сами наши же мужики…
Голицын (загадочно пожимая плечами): Раз перед самым Бородино московские помещики Дениску позвали, значит, было из-за чего. И потом в жизни я не поверю, чтоб после атаки полуживого да голодного Нея из пятнадцати тысяч казаков живыми ушло полтораста. Не изумлюсь, ежели сами смоленские мужики злому Нею во всем поспособствовали…
Александр (задумчиво): Опа-на! То есть у меня в армии раскол на москвичей и южан, причем Ермолова Кутузов уже вроде снял, Давыдова сажает за измену, а Платова, который все профукал под Красным, представил на награждение… Охренеть! И что же мне делать?
Санглен (сухо): Так, может, все, как обычно? Нужно вернуть естественных врагов того же Кутузова.
Голицын (негромко): А чего же их возвращать? Вон генерал Беннигсен так и едет с армией под домашним арестом. Его же после отставки за самоуправство с тучковским корпусом к нам довезти не смогли.
Александр (радостно): Верните Беннигсена. Пусть он жизнь Кутузову-то попортит! И пришлите ко мне немедля Давыдова! Мне он надобен.
Санглен (протестующе): Зачем же Давыдова? Он же непредсказуемый.
Александр (поучительно): Затем, что случилось у нас нынче под Красным! Если правда оно, ну хотя бы на треть, надо срочно разоружать партизан. Так не кузена ж Бенкендорфа с его Глазенапами к ним посылать! Нужен русский Давыдов. Тот, кто простых людей вокруг Москвы защищал! Лишь Давыдов нынче сумеет у простых мужиков, да без драки, все оружие отобрать! (Чуть подумав): И подготовьте-ка мне царский поезд… Я еду в армию! Сам во всем разберусь и сам все расследую!
Павильон. Осень. Утро. Витебск. Штаб Витгенштейна
Появляется адъютант Адлерберг со срочным письмом от Кутузова. Письмо внимательно прочитывает генерал Витгенштейн, задумчиво чешет голову и говорит.
