Дмитрий (с явною благодарностью): Я рад, что вы меня сразу поняли. Нам, Голицыным, в сиих краях еще править…
Натура. Осень. Утро. Звенигород. Ворота крепости
Перед закрытыми воротами Звенигорода на лошади гарцует Александр Бенкендорф с белым флагом. Из-за стены раздаются глухие возгласы и удивленные крики. Затем дверное окошко распахивается, и комендант звенигородского гарнизона полковник Жоффр кричит.
Жоффр: Эй, кто вы? Кхе… Какие черти и зачем вас сюда принесли?
Бенкендорф: Командующий окрестным ополчением генерал Александр фон Бенкендорф к вашим услугам. С кем имею честь говорить?
Жоффр (сухо): Полковник Жоффр. Кхе-кхе… Комендант. Пикардийские фузилеры. Кхе… Что угодно?
Бенкендорф (жестко): Ваша армия покидает Москву. Отходит на Смоленск. Вам придется пробиваться к ней через мою территорию. Не хотите поговорить?
Жоффр (после короткого молчания): Хорошо. Кхе… Слезайте с лошади, и я к вам сейчас выйду. Кхе-кхе-кхе…
Бенкендорф (небрежно): Увы, у меня нога перебита. Я прибинтован к седлу. Так что спешиться не смогу.
Жоффр (чуть дрогнувшим голосом): Где вас так?
Бенкендорф: Бородино. Берег Колочи. Драгунская сабля.
В ответ гремят засовы. Ворота распахиваются, и появляется Жоффр. Он явно ранен и болен, потому что еле стоит на ногах. Одна рука у француза на перевязи, вся верхняя часть туловища обмотана какими-то выпачканными засохшею кровью тряпками. За спиной у Жоффра видны французские офицеры. Они все тоже на костылях и в перевязях. Жоффр извиняющимся тоном поясняет.
Жоффр: Кхе… А у меня – штыковая. На флешах. (С чувством): Не будь ее, был бы я сейчас со своим полком, а не тут с инвалидной командою! Кхе-кхе-кхе!
Бенкендорф (с сочувствием): У вас плохой кашель. Вам бы современные лекарства и хорошего лекаря…
Жоффр (отмахиваясь здоровой рукой): Кхе-кхе… Да какое там? Кхе… Мы ж в окружении! Где ж тут найдешь хорошего лекаря и лекарства?! Кхе… В вашей глуши…
Бенкендорф (сухо): Я готов доставить вас в нейтральную зону – к принцу Эйтинскому. Он окажет вам всю необходимую медицинскую помощь…
Жоффр (невольно оглядываясь на внимательно слушающих разговор своих офицеров): Я был… кхе-кхе… много лет назад в Майнце. Кхе…Там нам тоже пруссаки кричали: «Эй, Жано, выходи! У нас для тебя хлеб, сыр и вино!» Кхе-кхе… А в их плену… кхе… После падения Майнца… кхе-кхе… чуть не сдох с голоду…
Бенкендорф (небрежно): Хорошо. Воля ваша. Идите на соединение с вашей армией. Там жрать все равно нечего, так что… И отступать вы будете по разоренной Смоленской дороге, где уже полгода тому все начисто съедено. Вы тут все больные и раненые, а за еду будет драчка…
Из-за спины Жоффра раздаются шумные споры между французскими офицерами. Бенкендорф делает широкий жест и продолжает.
Бенкендорф: Однако вообразите, что в день вашего выхода вы забыли запалить фитиль под стенами храма. Тогда, возможно, по дороге на вас нападут местные мужики и всех возьмут в плен. Обещаю, что среди моих партизан каждый третий будет опытным фельдшером. А это шанс для любого из вас. Но если город будет вами все-таки взорван – обещаю, что пропущу вас на соединение со всей прочею вашей армией!
Жоффр (мучительно закашлявшись и хрипло): Мы подумаем. Кхе-кхе… Нам надо это все обсудить. Кхе… Это всех нас касается.
Павильон. Осень. Вечер. Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Курительная
В курительной за столом сидят Санглен и Голицын. Князь читает вслух европейскую прессу. В комнату входит обеспокоенный Государь.
Александр: А вот вы где! Что пишут?
Голицын (раскрывая газету): Пишут о небывалых успехах наших партизан, которые совершенно истребили местные польские и саксонские армии.
Александр (радостно): Готовьте списки на награждение. Страна должна знать своих героев! Боже мой, страна меня любит! Весь народ, как один, поднялся супротив супостата… Какие-то имена в газете указывают?
Санглен (сухо): Так точно. В газете упоминают командиров партизанских отрядов – Бисмарка, Норберга и Лютьенса. А еще публикуют стихи самого известного из партизанских поэтов – Теодора Кернера. Надо сказать – зажигательные!
Александр (растерянно): Погодите, какой-такой Кернер? Не слышал такой фамилии. Откуда он – из Лифляндии?
Санглен (раскрывая газету): Никак нет. Из Саксонии. Уроженец города Лейпцига! Сынок знаменитого Христиана Готфрида Кернера, того самого, который открыл миру Шиллера и опубликовал того за свой счет!
Александр (с раздражением): Какая-то чепуха! Почему иноземцы вечно суют в свои газетенки подвиги каких-то саксонцев у нас в Белоруссии?! А где же местные патриоты?! Почему бы о них не написать?!
Голицын (разводя руками): Так речь же об окрестностях Гродно да Витебска! А у нас и сорока лет не прошло, как Смоленск был границей! И двадцати лет еще нет, как Могилев был пограничным генерал-губернаторством! А Гродно и Витебск, считай, еще дальше. Там ежели и поднимутся мужики, так лишь ради шляхты да панов!
Александр (горячась): Тогда о каких-таких партизанах в тех краях идет речь?!
Санглен (сухо): Местные партизаны – летучие отряды армии Витгенштейна, которую вы остановили под Витебском. Докладывают, что всех командиров этих отрядов отбирал лично ваш кузен!
Голицын (радостно): Именно! Каких твой кузен Бутенопов да Глазенапов набрал, те и партизанят! К полякам он с недоверием, вот и партизанят там лишь шведы да немцы!
Александр (устало): Черт знает что… Не много ли себе позволяет мой кузен? Кстати, где он?
Голицын (кивая в ответ): Геройствует. Он со своим отрядом освободил уже и Рузу, и Новый Иерусалим, и Звенигород! Одних офицеров уже полонил почти тысячу!
Александр (с сомнением): Ну не знаю…
Голицын (со смешком): Да тут в «Таймс» и «Франс суар» пишут истории французских офицеров. Как они отчаянно дрались с партизанами, но тех было больше, а от остальной армии они в этих маленьких городках были совершенно отрезаны. Ругают во всем Бонапартия.
Александр (ошеломленно): Как же так? Нет, я понимаю, когда подобное пишет «Таймс», но чтоб французские газетенки?! А имена офицеров-то подлинные?
Голицын (со смешком): Подвалы последней из «Франс суар» наполнены благодарностями от француженок, которые из этих рассказов сумели понять, что родные их выжили, пусть хоть в плену, но для них война уже кончена. Ажиотаж от сиих статей во Франции умопомрачительный! Ведь их армия совершенно отрезана, и это там – первая весточка!
Александр (с чувством): Черт, и почему я раньше не нашел общего языка с моим кузеном? Нынче бы все хвалили меня как его друга и непосредственного начальника! Сандро, Санглен, при первой возможности наградить Бенкендорфа!
Павильон. Осень. Утро. Руза.
Дом градоначальника
Бенкендорф сидит за столом и работает с документами. Слышен шум, и в комнате появляется Фердинанд Винцен-героде – начальник Бенкендорфа. Александр кивает ему, но не поднимается. Нога у генерала в деревянной шине, и самому ему со стула не встать. Впрочем, Фердинанд сразу машет рукой.
Фердинанд: Не вставайте, Александр Христофорович! Я к вам с поздравлениями. Ваша идея публиковать показания захваченных офицеров произвела настоящий фурор! Вся Европа только лишь и говорит про партизан а ля рюсс и воспевает ваши былинные подвиги. Эльза Паулевна меня прислала с вопросом, сколько офицеров у вас нынче выбыло и какая нужна помощь.
Бенкендорф (странно хмыкнув): Боюсь, слухи о наших потерях сильно преувеличены. Честно говоря, у меня не было еще больших столкновений с противником.
Фердинанд (с изумлением): Но погодите, а как же все эти истории про чудовищные орды русских мужиков с рогатинами и народной дубиной?!
Бенкендорф (со смешком): Вы знаете, в чем сила? Думаете, в рогатинах или какой-то дубине? А вот и нет. Сила в правде. Первым был Звенигород. Город сдали без боя, ибо моему слову поверили. А я его лишь сдержал. И вот занятые врагом города под Москвой, как косточки домино, один за другим все посыпались.
Фердинанд (недоверчиво): Господи, что же вы им посулили, что среди французов оказалось столько предателей?!
Бенкендорф (сухо): Видите ли, Наполеон взял за правило ставить в гарнизоны людей больных или раненых. А чем хуже болезнь, тем любой из нас сильней хочет выжить. Мне всего-то лишь надо было доставить всех этих страждущих в нейтральную Русскую Ганзу. Строго говоря, они даже не попали к нам в плен… Они всего лишь добрались до больниц, лекарств и дядиных фельдшеров.
Фердинанд (восторженно): Невероятно! А давайте… До Эльзы Паулевны дошли слухи, что враг решил перед уходом взорвать Кремль! Александр Христофорович, давайте – поехали в Москву! Вы умеете убеждать! У нас все получится!
Павильон. Осень. День. Москва.
Конюшни на Остоженке. Штаб Даву
В комнату, где за столом что-то пишет Даву, вводят Александра Бенкендорфа и Фердинанда Винценгероде. Они с белыми повязками на рукавах и белым флагом. Даву с неудовольствием отрывается от своих записей и резко спрашивает.
Даву: Кто вы такие? Откуда взялись? Очередные шпионы противника?
Сегюр (извиняющимся тоном): Это – парламентеры. Прибыли об оставлении нами Москвы договариваться.
Даву резко поднимается и начинает внимательно вглядываться в лица генералов. Затем, чуть поморщившись, говорит.
Даву: Ба, знакомые все лица! (Тычет пальцем в грудь Бенкендорфа.) Сам государь вот этого называет не иначе как канальей и уже отдал приказ его повесить!
