Екатерина Павловна порывисто вскакивает, встает на колени перед образами, отчаянно крестится, истово молится и шепчет.
Екатерина: Прости меня, Господи, ты же видишь – я уже совершенно исправилась! Я совсем другая, у меня же нынче законный ребеночек и мое личное царство! Господи, я должна, я обязана пойти на примирение с братом, и у меня все получится! И опять же дяде долгожданный мир в доме Романовых лишь на пользу! Он одобрит! Благослови ж меня, Господи!
Павильон. Осень. Ночь. Гжель.
Загородный дом Кутайсова
Кутайсов сидит за простым дощатым столом и водку стакан за стаканом в себя опрокидывает. При этом такое чувство, будто он совсем не пьянеет. Этого нельзя сказать про его собутыльника, пьяного уже в стельку молоденького Александра Гжибовского (Грибоедова). Юноша совсем захмелел и лыка не вяжет, а граф Кутайсов ему все рассказывает и рассказывает.
Кутайсов: Какой же хороший ты человек, милый Сашка! Сидишь со мной, пьешь мою чачу, сыт, пьян и нос в табаке! А все почему? Потому что ты – штатский! Ты понимаешь, язви тебя мать, штатский ты, сукин ты сын… Зачем, вот скажи мне, зачем я послал сынков моих на войну?! Был же я всю жизнь куафером, подстригал сильных мира сего, всем им поддакивал, а коль просили – подмахивал… (Встрепенувшись и с угрозою в голосе): В смысле – дамам подмахивал, ты не скалься, я не по той гадкой части! Понял, что ль?! А то ведь не посмотрю, как есть ты гость, мигом нагну да заставлю тебя надеть юбку! (Успокаиваясь): Да ладно, шучу… Поминки у нас… (С рыданием в голосе): Ах вы, детки мои, Саня и Петенька, на кого меня бросили?! А я ж все для вас! За одну теорию расовую денег заплатил – жуть! И все псу под хвост! Э-эх!
Грибоедов (на миг протрезвев): Не п-понял? Че за расовая т-теория?
Кутайсов (небрежно отмахиваясь): Да ты взгляни на меня! За спиною все ж шепчутся, мол, грызун. Да еще – носорог! Не похож я на белого человека по внешности. А у меня детки. Особенно удался Петенька… Ну и люди надоумили, говорят – сходи-ка ты в Академию. Там умников до хрена – за твои ж денежки вмиг всем докажут, что ты самый белый, и детки у тебя не хуже, чем русские!
Грибоедов (с интересом): И что? П-помогло?
Кутайсов (смотрит вдаль, не слыша собеседника): Подвели меня там к одному академику – Мейнеру. Я свой лопатник открыл и говорю: «Все твое, коль докажешь, что мы, грузины, такие же белые люди, как русские»!
Грибоедов (с восторгом): А он? Д-доказал? Ик!
Кутайсов (с неохотою): Еще как! С линейкой и циркулем! Дескать, все мы делимся на две расы. Кавказоиды и монголоиды. Кавказоиды – люди белые и красивые, а монголоиды – желтые и уроды. А самые красивые кавказоиды – это сваны да ингуши. Но чем дальше на север или восток, тем народ дряннее и хуже. В общем, отработал на совесть.
Грибоедов (задумчиво): Вот это да! А п-почему же мне об т-том не известно? А я ведь все ж доклады Ак-кадемии прочитал. Две расы – кавкказоиды и монголоиды. Белые и желтые. Чистые и грязные. Все п-понятно.
Кутай со в (с раздражением): А ты чё, не понял? Вся теория этого козла Мейнера была основана на измерениях. Лицевого угла, округлости черепа, длины ступней или носа. Самые что ни на есть красавцы и кавказоиды были у него с большим носом, навроде меня. То бишь, чем носовитее, тем красовитее. А монголоиды – с носом-пупочкой. Короче, курносые.
Грибоедов (растерянно): Ох, ё!
Кутай со в (с яростью): Вот именно! Я как представил, что мой благодетель Наследник Павел все это прочтет, потом померит мой нос и свой носик линейкою, а потом… Я Мейнеру так и сказал: «Хороший ты человек, герр Мейнер, но дурак. Редкостный!» Так что была по сией теории лишь одна публикация, а саму теорию засунули под сукно. Ибо я так и сказал в Академии: «Жить хотите, козлы, так сохраните все это в тайне, а коли подведете меня, суки, под монастырь, так я самолично всем вам кадык вырву, а еще деткам вашим и женушкам!»
Грибоедов (с восторгом): Ни хрена с-себе!
Кутай со в (с отчаянием в голосе): Вот именно! Денег я вбухал в это – страсть! А какой результат? У-у-у! Убили и Саньку моего, и Петеньку! Ты понимаешь, штатская твоя душонка, моего Петеньку!
Павильон. Осень. Утро. Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Столовая Государя
Очередной завтрак в царской семье. За столом только трое – Государь, Государыня и князь Голицын. Посреди неспешной беседы появляется почта. Князь Голицын разбирает ее, а потом с изумленным восклицанием достает из нее письмо Екатерины Павловны к Государю. Царь недовольно морщит нос, а затем кивком приказывает Голицыну письмо прочитать вслух. Князь повинуется. И вот уж письмо прочитано, и за столом повисает молчание. Затем Государыня бормочет странным свистящим шепотом.
Елизавета: Похоже, в деле с ее заговором супротив тебя вот-вот всплывет что-то новое! Знает кошка, чье мясо съела!
Александр (с отвращением): Милая Като врет, как дышит! Вы знаете… (Нервно передергивается.) До меня дошли слухи… В Твери все говорят, будто отец ее старшего сына был я. Потому она и назвала его Павел Александрович!
Голицын (с язвительным смешком): А огромный горбатый нос Павлика и его смуглоту ей видать ветром надуло! Постеснялась сказать, что залетела от безродного, вот и трепет языком черти что!
Елизавета (с возмущением): Вот же тварь! Возводить на тебя, Алекс, такую напраслину! Мол, брат обрюхатил родную сестру, что за мерзость!
Александр (с чувством): С какою бы радостью я ее удавил… (С горечью): Однако суду будут нужны доказательства, а я весь наш сор из избы, конечно, не вынесу!
Голицын (торопливо): Зачем суд? Будет так, как с Александром Кутайсовым. Все знают, за что его встретила французская пуля, причем за две недели до того, как его в последний раз всей армией видели. И обрати внимание, все молчат! Ибо – за дело! А твою Като даже удавить уже мало, ее пора на кол сажать, виданое ли дело – обвинять тебя, невинную душу, в блуде, кровосмешении и насилии над родною сестрой!
Елизавета (внимательно вчитываясь в письмо Екатерины): Кстати! Ежели эта сучка помрет, ты, Алекс, всем сможешь показать вот это письмо! Из него следует, что у вас с ней были прекрасные отношения. И в случае чего ты уж точно, согласно этому письму, совсем ни при чем!
Александр выхватывает письмо сестры из рук Государыни и начинает сам в него вчитываться. Затем он кладет письмо на обеденный стол, заботливо бумагу рукою разглаживает и негромко спрашивает у Голицына.
Александр: Сандро, а ты помнишь, как мы решили связаться с этим Азазелем? Чтоб в случае чего одну из Романовых убил иноземец. А Шульмейстеру ты скажи, что заговор Багратиона и Като раскрыт, мой тайный совет обоих приговорил к смертной казни, и раз он уже исполнил заказ на мятежника, ему же дело и завершить. А иначе мы расследованию по отравлению Багратиона дадим ход!
Натура. Осень. Ночь. Под Витебском.
Партизанский лагерь
Огромный партизанский лагерь в лесной чащобе. Горят десятки костров, усталые после дневного рейда партизаны собрались на ужин. Звякают стальные ложки о новенькие котелки, слышны смех и песни. Судя по голосам, похоже, есть и спиртное. У одного из костров самый знаменитый в те дни поэт-партизан стоит на полковом барабане в армяке нараспашку и читает стихи.
Партизанский поэт:
Вздымаются кремлевских стен твердыни, Сияют храмы, золото палат.
И роскоши Москвы дивится взгляд, Как сказочной неведомой картине. Но вот дворцы, как факелы горят, И сам народ зажег свои святыни.
Пылает Кремль, кольцом огня объят, Над ним горит венец страданий ныне. Безумьем ли мы жертву назовем? Пусть рушатся палаты золотые – В огонь, как Феникс, бросилась Россия. Она воскреснет в пламени своем, И обновятся силы молодые – Святой Георгий вновь взмахнет копьем!
Гром аплодисментов, свист и улюлюкание, слышны восторженные крики партизан: «Хорошо, Тедди!», «Ты превзошел сам себя!», «Выпей с нами – за твой талант, за твое здоровье!» К поэту с объятиями лезут командиры партизанских отрядов – Бисмарк, Норберг и Лютьенс. Они вместе с прочими начинают качать двадцатилетнего Теодора Кернера на руках под восторженные крики остальных партизан: «Руссланд, Руссланд – юбер аллее!»
Павильон. Осень. Вечер. Волоколамск.
Усадьба Голицыных
Шум шагов, возбужденные голоса. Дверь в гостевую спальню распахивается, и на пороге ее возникает хозяин – князь Голицын Дмитрий Борисович. Рука князя и грудь в перевязях, после ранения он бледен и все время покашливает. У лежащего в постели Александра Бенкендорфа перевязана голова, и потому узнать его почти невозможно. Однако при появлении князя Бенкендорф поднимает руку, чтобы хозяин видел, что он в сознании. Голицын присаживается на край кровати, в которой лежит Бенкендорф. Тот его спрашивает.
Бенкендорф: Что случилось? Какие новости?
Дмитрий: Пришли мужики из Звенигорода. Сказывают – со дня на день французы уйдут. При этом все церкви в знаменитом Звенигороде ими заминированы. Сообщения с нашими отсюда, к сожалению, нет. Меж нами и Калугой – Москва. Коли мы хотим сохранить для России Звенигород…
Бенкендорф (начиная выбираться из постели): Я понял. Вы прикажете своим мужикам помочь мне?
Дмитрий (сухо): Спасибо, барон. Я бы и сам, но рана в груди мне сбивает дыхание.
Бенкендорф (со смешком): Полноте, князь. Будь это очередная атака кирасирской дивизии, без вас мы бы не обошлись. А это – чисто секретная операция. (Сухо): Возможно, будем кого-то вешать, а не след, чтоб у вас на руках была кровь.
