Фуше (сухо): Был Конвент, и еды для войск не было. Была Директория, и еды у солдат не прибавилось. Затем появился Уврар, который стал снабжать вашу итальянскую армию, и организовал он снабжение по тем самым калькам, что сложились еще при Бурбонах. Уврар не выдумывал нового!
Наполеон (содрогаясь): Но тех жуликов и воров уже снесло Революцией?!
Фуше (флегматично): Появились новые. У нас иначе не умеют. Франция-с!
Наполеон (начиная кипятиться): Но ведь есть же нормальные, честные и прозрачные для аудита компании. Тот же русский «Ротшильд», например.
Фуше (разводяруками): Так там глава фирмы – сама русская государыня, а ей у себя самой воровать не с руки. Эх, Ваше Величество, займись вы сами поставками, и у нас воровать сразу стало бы некому!
Наполеон (с сердцем): Ну нет уж… Я лучше уж буду во главе армии. (Вновь вспыхивая.) А с этими… (Вдруг скисает.) Стало быть, сперва пришлось возродить все, что было еще у Бурбонов, а иначе ничего не работало… ( С досадой.) Тогда всех просто выпороть, а вы, Фуше, отныне отвечаете за них головой! Следите за ними. Они не должны больше красть!
Натура. Зима. Утро. Лондон.
Лестница Сент-Джемсского дворца
По лестнице идут лорд Гренвиль и сэр Исаак. На рукавах у обоих черные повязки.
Сэр Исаак: Господь велик, молодой человек! И все же я не пойму, Уильям был так здоров и так молод, что же случилось?
Гренвиль: Мой кузен перед смертью болтал какую-то ересь. Ему все мерещился некий рыжий ирландец, который ему подал яд. Это очень странно, ведь мы с кузеном всю жизнь боремся за равные права для католиков. Я не могу поверить, чтобы сами ирландцы убили своего благодетеля!
Сэр Исаак: А что, есть версия, что это был яд? Тогда почему об этом не пишут в «Таймс»?
Гренвиль: Бред, дикий бред! Этот таинственный рыжий дал выпить моему брату ром, в котором якобы в Англию привезли лорда Нельсона. Яд, скорей всего, был именно там! Но никто же и никогда не признается, что все на поминках пили тот самый ром!
Сэр Исаак (ошеломленно): Господь велик… (Чуть успокоившись): Что ж, подозреваю, что там могли быть и отрава, и трупные яды, и все что угодно… Однако же… Религиозный вопрос вредит бизнесу!
Гренвиль: Я постараюсь! Дело моего любимого брата будет закончено! Мы добьемся в стране равных прав для католиков!
Сэр Исаак (осторожным голосом): Ну, вообще-то у нас в стране по религиозным причинам угнетают не только католиков… Что бы вы сказали, молодой человек (делает красноречивый жест на себя), если бы речь зашла о религиозной свободе вообще для нас всех?
Гренвиль (с изумлением меря взглядом сэра Исаака): Ну нет, милостивый государь! Мы не настолько сошли с ума, чтобы совершать политическое самоубийство! Одно дело католики, и совсем другое – вы и вся ваша братия! Вскоре мы отплываем на юг – отнимем у испанцев колонии! И когда у нас в руках будут их серебряные рудники, у Его Величества пропадет нынешняя нужда обращаться за деньгами к вам – христопродавцам и каинам!
С этими словами явно разгневанный лорд Гренвиль с сэром Исааком раскланивается и убегает, прямо аж пыхтя от праведного гнева и возмущения. Сэр Исаак провожает его долгим взглядом и бормочет.
Сэр Исаак: Ах, молодой человек, вы даже не выслушали все мои опции! Ну, не хотите вот так, ведь можно все и иначе. Тем более что у нас есть живой Стюарт Михаил Богданович, и он давно бьет копытом…
Натура. Зима. Утро. Эйтин.
Парк возле епископского замка
По улице маленького города Эйтина совершает ежедневный утренний променад принц-регент Любека, Ольденбурга и Эйтина Петер Людвиг фон Готторп. Он одет в самое обычное партикулярное платье, и его можно принять за обычного клерка. При встрече с редкими горожанами принц-регент с ними церемонно раскланивается и даже порой что-то спрашивает. Горожане пугливо радуются такой встрече, в целом очень милы, но стремятся убраться с дороги принца побыстрей и подальше. Поэтому принц совершает свое путешествие в одиночку и, похоже, этим обстоятельством вполне счастлив. Навстречу ему торопится молодой человек, которого все зовут Вилли-Нилли. Молодому человеку с виду лет двадцать, он не низок и не высок, лицо его заурядно, и по нему совершенно невозможно сказать, что это старший сын и наследник харизматичного Вилли-Фредди – короля Вюртемберга. Возможно, поэтому все его и зовут Вилли-Нилли, то есть – Никто.
Вилли-Нилли: Ах, дядюшка, я вас еле нашел! Был уже в Ольденбурге, а мне сказали, что вы…
Петер Людвиг (сухо и приглашая юношу присоединиться к прогулке): Не части! Что-нибудь весьма срочное?
Вилли-Нилли (делая странные жесты): Отцу неинтересны дела, и поэтому он мне передал все вопросы по «Ротшильду». А я бегаю в итоге по Лондону как чумной, и вообразите себе, давеча у меня была весьма странная встреча. В парламенте поймал меня за пуговицу сэр Чарльз Джеймс Фокс – новый глава партии вигов после смерти Шелберна и внук герцога Ричмонда. Так вот, он спросил меня одну весьма странную вещь…
Павильон. Зима. Вечер. Лондон. Парламент.
Лестница возле уборной
По полутемной лестнице парламента рядом с курительными и уборной куда-то бежит молодой Вилли-Нилли. Внезапно откуда-то из темноты возникает фигура объемного толстяка, который, смешно пыхтя и отдуваясь, устремляется на перехват паренька и кричит.
Чарльз Джеймс Фокс: Эй, пацанчик, иди-ка сюда! Ведь тебя зовут Вилли-Нилли, и твой отец король Вюртемберга? Ты-то мне нужен! Пс-с-ст!
Жирный толстяк, переваливаясь по ходу как утка, увлекает Вилли-Нилли в какую-то полутемную комнату, заполненную ведрами, швабрами и половыми тряпками.
Фокс: Ты ведь меня знаешь, пацанчик?! Я Фокс – самый главный бизнесмен из Ганновера.
Вилли-Нилли (осторожно): Я что-то подобное слышал…
Фокс: Я слыхал, ты в последнее время шустришь как представитель всем сейчас известного Ротшильда, а там главные акционеры – твои папка и дядька.
Вилли-Нилли (осторожно): Да, я представляю интересы моего отца, однако у меня есть и дяди, и тети. Не пойму, о ком у нас речь…
Фокс (с раздражением): Все-то ты понимаешь! Мы все должны твоему ольденбургскому дядьке по его процентам уже свои задницы.
Жуткий паук, так и тянет все жилы, так и сосет кровь! Но я не об этом… Скажи-ка, что мне дать твоему дядьке, чтобы он меня не убил?!
Вилли-Нилли (с достоинством): Мой дядя Петер никого не бьет первым. И вообще – это любимый мой дядюшка. Скажите, о какой вашей подлянке для него идет речь, чтобы я мог узнать ее ценник.
Фокс (явно занервничав): Да пока что и нет еще ничего… Все в проекте. Видишь ли, нам всем тут не нравится смотреть, что творит наш безумный король. Ганновер со всех сторон окружен Францией и ее сателлитами. А чертов Питт и слышать не хотел о том, чтобы заключить мир…
Вилли-Нилли (задумчиво): Бонапарт только что показал всем при Аустерлице, что Ганновер теперь – всего лишь дом на песке, и коль он вздумает ввести туда свои армии…
Фокс (радостно): Ухватил суть, мальчик мой! Ты сразу ухватил суть. А в Ганновере все мои деньги. Мои и премьера Гренвиля. Если Бонапарт ударит – мы пойдем по миру. Поэтому по моему совету Гренвиль послал уже в Париж лорда Ярмута заключать мирный договор, а мне предлагают пост министра иностранных дел, чтобы этот договор было кому подписать…
Вилли-Нилли (с милой улыбкой): Мои поздравления. До сего дня в парламенте все считали вас лишь вечно побитым брюзгой-неудачником, и вот – новый поворот! ( С легкой усмешкой): Надеюсь, вы понимаете, что случись перемирие, так французские корабли опять выйдут в Мировой океан. Сразу вернется угроза для Индии и китайской торговли…
Фокс (небрежно): Да какое мне дело до чьей-то торговли, когда все мои сбережения вот-вот пойдут по ветру?! Важней не допустить войны на суше, а что случится на море – не наша печаль. Но есть закавыка…
Вилли-Нилли (вежливо): Я весь внимание.
Фокс (с запинками и явной неловкостью): Ты понимаешь ли… Я должен дядьке твоему много денег, и если он заставит меня все мои долги ему выплатить… Я не могу так ославиться, но, согласно донесениям лорда Ярмута, Бонапарт-то не шутит…
Вилли-Нилли (с явным интересом): Не понял. В смысле?
Фокс (отдуваясь и явно начиная потеть): Видишь ли… Он сказал, что ему нужно радовать армию. Ну, ты понимаешь, взятые города, визжащие бабы на улицах, можно кого угодно брать в плен и как угодно забавиться… В общем, все такое. И Ганновер слишком сладкий кусок… Так что, если будет заключен договор о мире и неприкосновенности Ганновера, Англия обязана закрыть глаза на судьбу всех прочих мелких германских княжеств. И если об этом узнает дядька твой Ольденбург, мне конец! Вот я и спрашиваю, что мне ему надо дать, чтобы за разорение Любека, Эйтина и его Ольденбурга он бы на меня не прогневался?
Натура. Зима. Утро. Эйтин.
Парк возле епископского замка
Мы снова на улице прекрасного зимнего парка. Принц-регент Любека, Эйтина и Ольденбурга Петер Людвиг стоит с полуприкрытыми глазами и дышит холодным морозным воздухом своего города. Затем он открывает глаза, и они покойны, серы и холодны. Он улыбается племяннику.
Петер Людвиг: Ты знаешь, этот край все называют не иначе как озерной Швейцарией. Какой же хороший тут у нас воздух! Увы, обилие озер не дает селиться фермерам, и посему тут испокон веков были одни лишь монастыри и соборы… Потом монастыри стали банками, однако по сей день даже в банке у себя я понимаю, что сижу в келье. На воде и на хлебе, а мои книги по финансам и экономике не шибко отличны от Псалтыря и Писания…
