Натура. Лето. День. Санкт-Петербург.
Петропавловская крепость. Внутренний дворик
В казематах Петропавловской крепости гремят замки и засовы. Двери самой страшной русской тюрьмы распахиваются, и во внутренний дворик выходят два бывших арестанта – аббат Николя и штаб-ротмистр Охотников. Вид у обоих потрепанный, впрочем, по-разному. Аббат худ и бледен, похоже, лицо его не видело света уже несколько лет, а лицо Охотникова сильно помято побоями. Заметно, что оба меж собою за время, проведенное в соседних камерах, познакомились и ведут себя, как знакомые друг другу товарищи.
Аббат Николя: Ну что же, друг мой, мы не прощаемся. Меня из беды вызволил сам глава британской разведки, и я теперь оглашенный британский шпион в Российской Империи. Все отныне считают меня медиатором с Кенсингтонским дворцом, так что ежели у вас есть мечта переехать все-таки в Англию… Обращайтесь.
Охотников: Честно говоря, не знаю уже, что и думать. Сперва грешным делом считал, что именно англичане и сдали всех нас – заговорщиков, но ведь нынче же отпускают… И никого не убрали и не разжаловали! Чудеса!
Аббат Николя (задумчиво): И впрямь, занятно… Особенно если учесть, кто сейчас у нас глава английской разведки. Русский генерал и главный ростовщик всей Европы. И все ж его при дворе Его Величества приняли… Интересно, как боевого генерала или все же банкира? Кстати, запамятовал – а каким же вы эскадроном у кавалергардов командовали?
Охотников (с лучезарной улыбкой): А никаким! Отвечал за казну полка и вел полковые книги!
Аббат Николя (с озарением): Ах, вот оно что… Однако жизнь сильно переменилась за время моего заключения. Значит, уже не боевой офицер, а казначей стал героем нашего времени. И эти чернильные души пытались свергнуть царя…
Охотников (не слушая аббата): Кстати, а сегодня по причине моего освобождения у нас будет праздник. Сперва праздничный обед, а потом мы все идем в оперу слушать… Да, впрочем, не важно, что!
И я вас приглашаю!
Николя (с благодарностью): Признателен. Обязательно буду. И где встретимся?
Охотников (беспечно): Царь, как обычно, в своем Царском Селе, так что приглашаю вас ко мне в Зимний! В три дня. Устроит?
Ворота крепости наконец-то распахиваются, и бывшие узники видят, что прямо напротив ворот стоит богато украшенная карета с царскими гербами. От кареты со всех ног к ним бежит Государыня Елизавета Алексеевна. У нее уже хорошо заметен животик, она на бегу смеется и плачет. Она бросается в объятья Охотникова с криком.
Елизавета: Бухгалтер, милый мой бухгалтер!
Николя (сзади и в сторону): О tempora, о mores…
Натура. Лето. Вечер. Царское Село. Летняя веранда
Посреди летней веранды стоят зажженные чашечки с благовониями. Государь опять лежит на оттоманке, а вокруг него мнутся Александр Голицын и князь Кочубей. На лице у царя Александра страдание.
Кочубей: Пруссия объявила Франции ультиматум: или те прекращают поддерживать польских повстанцев, или будет война.
Александр (с тоской): Пришлите мне кого-нибудь из наших поляков. Нам нельзя допускать появления таких же польских партизан и у нас.
Кочубей (сухо): Ваш брат держит поляков в узде за чертою оседлости.
Александр (взрываясь): Мой брат Константин такой же негодяй и изменник, как и моя сестра! Я сам должен поляков проконтролировать! Что еще?
Кочубей: Английская армия Бересфорда отняла у Испании Буэнос-Айрес и колонию Ла-Плата. Начато наступление на Перу. Рвутся к серебряным и золотым рудникам наших противников.
Александр (с досадой): Виктор Палыч, ну зачем ты забиваешь мне голову ерундой? Где мы и где тот самый Буэнос-Айрес?! А ведь ты же давеча мне уже каким-то Кейптауном мозг выносил. Ну и какое мне дело до этого сраного Кейптауна? Что ж ты донимаешь меня своей глупостью? Почему здесь ты, а не мой Чернышев? Боже мой, как он мог? Как он мог?! Променять меня, мой двор и столичный дворец на егерский лагерь, где всякое отребье готовят на партизан и бандитов?! Разве это не лихое предательство? Никому нельзя верить!
Кочубей (извиняющимся голосом): Молодо – зелено. Александр Иваныч ведь совсем еще мальчик. Увлекли его все эти приключения, игра в Робин Гудов, вот он и отправился по лесам… Перебесится и, как побитая собака, сам к вам домой прибежит.
Александр (с хорошо слышным всхлипом): Нет, нет, я его назад не приму! Променять меня на сырую землянку да лесных братьев… Это оскорбление!
Голицын: А мне, мин херц, поступок Чернышева, честно говоря, нравится. Захотела его душа приключениев, вот и бросил он все – и дворец, и теплое место у нас при дворе. Стало быть, человек он при том настоящий, а не кукла картонная. А значит, и в землянке, и среди бандитов в лесу точно не пропадет. Вот как я думаю.
Александр (поскуливая): Все, вокруг меня все предатели!
Кочубей (доставая какие-то листки и явно стремясь сменить тему): Кстати, о предателях в вашем окружении. Штаб-ротмистр Алексей Охотников был выпущен из Петропавловской крепости и сейчас живет в комнатах вашей жены прямо в Зимнем. Устраивает балы, ходит в театр. Там ему организуют приемы и ведут себя, как с вашим лучшим другом и преемником. В столице всем ведомо, что кавалергарды готовили заговор и все были отпущены.
Голицын (с горячностью): Мин херц, да сделай же что-нибудь! Нельзя сидеть и делать вид, будто ничего не было!
Александр (с оттоманки и с отчаянием): Я не могу вешать лишь русских, если до этого были немецкий и польский заговоры и никого тогда не повесили!
Кочубей (мрачно): В полицию идут сигналы о новых заговорах во всех гвардейских полках. В Преображенском мутят воду князь Багратион, Серж Марин и Екатерина Павловна. Ваша сестра давеча прибыла на смотр верхом в форме преображенца-полковника.
Александр (сразу вскакивая): Как так?! Это я! Я полковник Преображенского полка! А до меня им были Петр Первый и моя бабка!
Кочубей (невозмутимо): Полк встречал вашу сестру криками: «Виват!» и «Славься, Екатерина Третья!».
Голицын (недоверчиво): Что, неужто так и кричали? (Отнимает у Кочубея доклад и читает донесения сам.) М-да, мин херц, с этим пора что-то делать!
Натура. Лето. Вечер. Москва.
Дворец Тучковых. У входа
Льющийся цокот копыт. От группы всадников отделяется командир, который спешивается и бегом бежит вверх по ступенькам дворца. Это молодой князь Александр Тучков. Дверь навстречу ему внезапно распахивается, и на пороге появляется его жена Маргарита Тучкова (Нарышкина). На женщине надет строгий военный мундир, и она спешит навстречу своему мужу.
Тучков: Марго, милая, зачем этот наряд?
Тучкова: А зачем с тобою твои гренадеры?!
Тучков: Я должен отбыть на войну. Хотел с тобой попрощаться.
Тучкова (лихорадочно): Ты от меня никуда не поедешь! Я ходила к гадалке. Она мне сказала, что тебя точно убьют, коли я тебя не спасу. Я должна тебя ни на минуту не отпускать! Понимаешь!
Тучков: Понимаю… Однако, любимая, у меня есть приказ…
Тучкова: Да, конечно… Поэтому я еду с тобой. Поэтому я надела мундир, я научилась в мужском седле ездить. Я с тобой еду!
Тучков (с ласковою усмешкой): И в каком качестве?
Тучкова (просто): Пока тебя не было, я на военного фельдшера выучилась. (Принимая у слуг подведенную лошадь.) Ну что, мы едем? Я готова.
Темный вечер. Накрапывает мелкий дождь, и от его капель кажется, что и князь Тучков, и княгиня Тучкова оба плачут. Полковник Александр Алексеевич Тучков, которому по виду нельзя дать и тридцати, с чувством целует свою жену, а та, высокая и нескладная, смотрит на него, распахнув свои огромные глаза. Появляется надпись: «Конец шестнадцатой серии».
Серия 17
Sostenuto accelerando
(Сдержанно ускоряясь)
1807. Натура. Февраль. Вечер. Прейсиш-Эйлау.
Расположение Ревельского полка
Гром орудий. Огромная мрачная свинцового цвета туча закрыла небо. Кричат вороны. Откуда-то издали слышны свистки дудок, выстрелы, крики людей. На небольшой прогалине расположился походный лазарет. В нем уже нет места, а туда все новых и новых раненых из-за леса несут. Посреди лазарета огромный стол, совершенно залитый кровью, вокруг которого какие-то тазы и кадки, заваленные окровавленным бельем, кусками отрезанной плоти, обрывками тел и конечностей. Крики и стоны раненых. Посреди всего этого рядом с несколькими фельдшерами, которые делают на этом огромном столе операции раненым, мечется княгиня Маргарита Тучкова (Нарышкина). Она помогает новых прооперированных от стола хоть немного оттаскивать, дает умирающим водку, чтобы тем стало легче, пытается задержать кровь или перевязать кого-то. Вся ее зеленая офицерская форма заляпана кровью, но она все бегает и бегает между ранеными и слышит: «Помоги же, сестренка!», «Спаси нас, княгинюшка!». Княгиня мечется между ранеными, а с поля боя подносят все новых и новых, и видно, что от усталости ноги у женщины постепенно подламываются. Какой-то старый солдат ее кличет.
Старшина Осипов (еле слышно): Да ты не рвись, не торопись ты, княгинюшка… Мы ж потерпим… Мы ко всему на свете привычные…
Тучкова (опускаясь на колени перед умирающим): Все хорошо. Вот-вот полегчает… Сейчас мы тебя вылечим… Может, водочки, чтоб…
Старшина Осипов (хрипло): Не-ет… Лучше спой нам, княгинюшка… Когда ты поешь, душа радуется… Сразу легче!
Княгиня ошалело смотрит на умирающего, невольно оглядывается и видит, как глядят на нее сотни глаз. И все раненые ее просят спеть. Она смотрит вверх. Черная туча нависла так низко, что кажется – ее можно достать рукой. Доносятся раскаты орудий, стаи ворон оглушительно кричат в вышине и будто слетаются на поживу. И тогда она запевает.
