Павильон. Лето. День. Лондон.
Дом фон Ливенов. Гостиная
Дамы меж собой переглядываются.
Анна Федоровна: Интересно, о каком заключении мира этот Вилли-Нилли болтал?
Доротея: Он сказал – гребаные обжоры и жабы. Он помянул министра иностранных дел Фокса, который и впрямь невероятный толстяк и обжора, а еще посла по особым поручениям премьера Гренвиля лорда Ярмута, который, по слухам, не тоньше. А это значит, что английское правительство ведет с кем-то переговоры о мире, при том что воюет Англия сейчас только с Францией. А еще с Францией воюет наша страна… Если Англия сепаратно из войны выпадет, нам будет тяжко. Это надо срочно доложить тете Эле.
Натура. Лето. День. Потсдам. Поместье Парец. Садик
Австрийский посол в Пруссии Меттерних с изумлением обнаруживает внутри поместья, которое на лето снимает прусская королевская семья, огромную толпу народа. В летнем садике посреди людей стоит заплаканная королева Луиза и почти кричит.
Луиза: Эти негодяи, эти польские свиньи, они вылили на землю мое молоко!
Фридрих Вильгельм Прусский (утешительно, но безразлично и холодно): Ну-ну, дорогая, я уже согласился на ввод русских армий в Подляшье! Они научат поляков уму-разуму, как это сделали на своей части Польши. Этот русский польский царь Константин обожает сажать пленных на кол. Польские партизаны понимают лишь такой разговор!
Меттерних (торопливо – Фридриху): Боже мой, опомнитесь! В Подляшье расположен знаменитый гребень Сувалки, и тот, кто им владеет, может легко наступать – или на север, или на восток! Пока Подляшье было у вас – ваши армии с Сувалок грозили России и русским. Коли вы сдадите его – Пруссия окажется под прицелом русских батарей!
Фридрих (Меттерниху вполголоса): Русский царь Александр мне поставил условие. Или я отдаю России Подляшье и русские ставят там свои крепости, но при этом они помогают мне подавить восстанье поляков; или они умывают руки и поляки там восстановят опять свою Польшу. У меня нет выбора. Восстание поляков стремительно разрастается, я даже не успеваю отмобилизовать свою армию.
Меттерних (саркастично): Ну и к тому же эта мобилизация обойдется пруссакам столь дорого!
Фридрих (с благодарностью): Слава богу, хоть вы меня понимаете!
Луиза (с рыданием): Ах, мои милые любимые коровки! Почему вы должны страдать от этих гадких поляков?!
Фридрих (явно взрываясь, этих криков не выдержав): Лизон, я этого не потерплю! Я заявлю ноту протеста Бонапарту! Или он перестанет польских инсургентов поддерживать, или… Я даже не знаю – что!
Меттерних (сзади прусскому королю будто подсказывая): Ай-яй-яй! Неужто вы объявите этому гаду войну?!
Фридрих (приосаниваясь): Да, да! Он должен прекратить помощь польским разбойникам, или мы ему объявим войну! Мы – великая Пруссия! Страна Железного Фрица! Я не потерплю продолжения безобразий! ( С досадой): Подумать только – свежее молоко вылить наземь…
Натура. Лето. День. Париж. Трианон. Садик
В небольшом садике за живой изгородью чей-то кокетливый смех. Идущий вдоль изгороди к местной беседке граф Фуше невольно задерживает свой шаг. Тем не менее идти ему вперед надо, и граф начинает нарочито громко кашлять. Смех из-за изгороди сам собой прерывается, и, когда Фуше подходит к беседке, там весьма разгоряченный и полурасстегнутый Наполеон Бонапарт сидит на одном конце скамейки. На другом конце той же скамейки обмахивается веером прима Гранд-Опера мамзель Жорж – с виду женщина монументальная, но в неких вопросах скорее податливая.
Наполеон (с наигранною веселостью): А мы тут решаем вопросы ангажемента на грядущий сезон. Эта… заезжая австрийская звезда Шевалье не объявилась еще?! А то наша Жоржи беспокоится – не отнимет ли кто ее лавры?!
Жорж (с легким хихиксом): Я всего лишь выказывала мое опасение, что я соглашусь, а эта Шевалье…
Наполеон: Да, Жозеф, где же эта Шевалье? Я хочу дать ей интересную роль в пьесе про инквизицию. Мы бы ее на дыбе подвешивали, а вы…
Фуше: В театре убеждены, что за этой певичкой приезжал офицер. Австрияк. Сразу по заключению мира с Австрией. Она мигом собрала барахлишко и растаяла в чистом воздухе. Люди полагают, что кто-то смог ей предложить очень выгодный ангажемент на роль хозяйки древнего замка. (Со значением глядя на Жорж): Говорят, любая певичка лишь о таком и мечтает всю жизнь. (Разводя руками, говорит Бонапарту): Увы, мы не в силах проверить все австрийские замки, так что я думаю, о мадам Шевалье мы более не услышим. Однако я не за этим. (Вынимая из принесенной папки некие листки.) Ставка на польских партизан оправдалась. Пруссия требует от нас прекратить их поддержку. Иначе…
Наполеон (с живостью и вскакивая): Иначе?! Неужто?!
Фуше (с искорками в глазах): Иначе прусский Фридрих нам объявит войну. Однако армия у него пока что не отмобилизована, а единственный боевой генерал, который что-то да стоит, живет в гарнизоне на нашей границе вдали от всех прочих армий.
Наполеон (с интересом): Он что – за нами шпионит?
Фуше (сухо): Никак нет. Фридрих Людвиг к тому же самый лучший в Пруссии композитор. Живет на границе Веймара. Ездит в гости к Гете и Шиллеру, музицирует. В общем, если отвергнуть ультиматум Фридриха, можно использовать наработки по Энгиенскому…
Наполеон (с оживлением): Что ж, прекрасная работа, Фуше! Я доволен.
Фуше (радостно): Ваше Величество, кроме пруссаков есть и роялистское подполье. Я туда внедрил наших людей, но мне нужны для них средства. Тридцать шесть! Всего тридцать шесть тысяч франков в год!
Наполеон (хмурясь): Это огромная сумма. Я должен знать, кому я плачу.
Фуше (негромко): Наш человек в Лондоне – герцог Омонский, личный секретарь графа Артуа Карла и советник графа Прованского Луи. Я покажу вам его отчеты.
Наполеон (с тяжким вздохом): Уговорил, речистый. Такому стоит и заплатить.
Павильон. Лето. День. Париж. Дворец правосудия.
Кабинет Фуше
За своим большим столом в кабинете граф Фуше пишет письмо своему агенту в Лондоне – герцогу Оманскому.
Мне все удалось. Прошу присылать мне ваши донесения каждые два месяца, а если можно, и чаще. Мне нужно точно знать все, что замышляют эти негодяи принцы Бурбоны: ваш хозяин граф Артуа и особенно этот австрийский прихвостень граф Прованский. За труды вы будете получать от меня целых двадцать четыре тысячи франков в год, по две тысячи каждый месяц. В ваших донесениях вы обязаны мне докладывать следующее…
Павильон. Лето. Вечер. Кобленц. Отель «Корона».
Комната графа Прованского (Луи Восемнадцатого)
В своей маленькой комнатке французский король в изгнании читает донесение своего советника герцога Омонского из Лондона:
…Пересылаю вам черновик моего доклада для графа Фуше. Исправьте там все, что вам, может быть, не понравится. За эту работу лионский мясник положил мне жалованье – в жалкие двенадцать тысяч франков в год, или всего тысячу франков в месяц! И как на эти деньги прожить, я вас спрашиваю? Прошу вас, пришлите мне еще денег, ибо в Лондоне все очень дорого…
Граф Прованский (Луи Восемнадцатый) с тоской опускает письмо и бормочет.
Луи: Что ж, придется продать еще один титул. Подумать только – подлый гоффактор станет у меня барон де Ротшильд… ( С горечью): Куда катится мир? (Похлопывая себя по животику): Однако очень хочется кушать…
Павильон. Лето. День. Павловск. Летняя терраса
Посреди просторной летней террасы за столиком сидит государыня Мария Федоровна, которая читает письмо от своей дочери – княгини Веймарской Марьи Павловны:
…На днях произошло у нас еще такое событие. Ближе к ночи прибыли французские офицеры, которые весьма развеселили и приукрасили местное общество. Как я уже писала вам, хоть Веймар и считается Афинами всей Германии, однако в реальности у нас в Павловске вечера сто крат веселее и интереснее тутошних. Очень много скучных и напыщенных ослов, которые лишь только мнят себя безусловно великими. К примеру, по книгам Гете ни за что невозможно понять, насколько в жизни он скушен, а то, что он все победы Бонапарта приветствует, объясняет, кто он в реальности. Мама, вообрази, он написал оду в честь победы Бонапарта над нами при Аустерлице, и я выказала ему, как я к этому отношусь, а меня местная публика за это зашикала. Одна только радость: к нам часто приезжает интересный сосед – мой прусский кузен Луи, который сочиняет волшебную музыку. А еще при нем его новый шут – рыжий клоун по имени Азазель, который показывает воистину чудесные фокусы. И вот теперь появленье французов всех нас обрадовало. Оказывается, мой муж позволил им разместиться на землях Веймара в преддверии неизбежной войны Франции против Пруссии. Французы ведут себя очень смирно и вовсе не похожи на те исчадия ада, которыми они у нас представляются…
Мария Федоровна резко отодвигает от себя письмо дочери и торопливо пишет ответ:
…Доченька моя, заклинаю тебя, беги оттуда, теряя тапки! Ни пруссаки не пощадят вас за то, что позволите лягушам ударить их со спины, ни лягуши не помилуют – просто потому, что вы для них все там немцы. А жизнь под иноземной оккупацией может быть весьма тяжкой. Уверена, что вашему веймарскому нейтралитету осталось жить считаные дни, ежели не часы. Заклинаю, беги или к дяде Фредди в Вюртемберг, ибо он формально Бонапарту союзник, или же к дяде Петеру в Эйтин, ибо он богат и за всех вас откупится. Молю тебя, беги тотчас!
