Загряжская: Ага! И куды я пойду? С пузом-то?! Мне теперь муж нужон! Законный!
Елизавета: Да будет у тебя муж!
Загряжская: Еще бы! Конечно будет! Лешка Охотников! Ха!
Елизавета: У тебя другой будет муж! Обещаю! Только отъезжай ты от нас!
Загряжская: Тю! Дам тебе – не на тебе! Да где ж им бывать-то!? Да, слышь, хочу, чтоб был он богатый и знатный!
Елизавета начинает беспомощно метаться, а Загряжская стоит руки в боки и свысока на свою госпожу смотрит. Александр Голицын Елизавете подсказывает.
Голицын: Есть, есть такой! Соседа нашего Афанасия Николаича сынок. У старого Афанасия денег куры не клюют, и фамилия у них хорошая, родовитая. Гончаровы зовут! Правда, сам Николай Афанасьич, по слухам, того. Тихий больно. Все на виолончелях пиликает. Но – богатый и знатный. (Загряжской): Ну че – пойдешь к Афанасию Гончарову в невестки? А Государыня тебе назначит приданое!
Загряжская (с интересом): А че ж не пойти-то, пойду! Коль царица за моего Лешеньку хорошего отступного мне даст. Так я – со всей радостью!
Елизавета: Да я дам тебе чего хочешь… Только чтоб на моего бухгалтера и глаз отныне не смела кидать!
Загряжская (негромко и отворачиваясь): Да на хрен мне на него теперь смотреть надобно. Коль он уж почитай что в петле! Муж-то твой поквитаться с обидчиком не уступит! Мне ж только и нужон был законный отец для ребеночка… А тут и богатый, и родовитый, и приданое…
Натура. Лето. День. Царское Село. Парк
Государь играет в шары с Чернышевым, Кочубеем и Александром Голицыным. Жаркое солнце, настроение у всех покойное и расслабленное. Все даже остались в одних штанах и рубашках и теперь с удовольствием ходят, ступая босыми ногами по аккуратно подстриженной зеленой траве. Государь делает очередной удар по деревянному шару, закидывает молоток на плечо и спрашивает.
Александр: Ну как идет наше следствие по заговору моей милой женушки?
Кочубей наносит ответный удар и отвечает меланхолическим голосом.
Кочубей: Следствие идет своим чередом. Правда, у меня есть вопрос: чем оно все же закончится?
Александр (с видимым изумлением): То есть как?! Оглашением приговора и наказаньем виновных! Врагов народа повесить! Всех! Дабы была впредь наука!
Голицын (делая свой удар): А это и есть самое интересное. Во главе заговора твоя жена, мин херц, Государыня. Так она же беременна.
И заметь-ка – не от тебя! Казнь роженицы с чужим плодом… Это как-то хитро очень выглядит!
Александр (начиная горячиться): Так пусть родит! И тогда уж… Потом!
Чернышев (нанося удар в свою очередь): А потом плод от штаб-ротмистра станет законным наследником Российской Империи. И впрямь – слишком хитро! Но не это самое щекотливое!
Александр (злясь и начиная шипеть): Моя жена мне наставляла рога, задумала меня погубить и поставить регентом любовника, что ж тут может быть проще?! Голову с плеч и ей, и всем причастным…
Голицын (торопливо и примирительно): Тут, мин херц, дело политическое! (Обращаясь к полицейским чинам): Позвольте, я ему объясню. (Снова к Александру): Видишь ли… Кавалергарды – особый полк, куда принимают лишь людей родовитых, причем до безумия.
Раньше там везде были немцы. Они сговорились и решили скрыть от тебя похабные вирши Давыдова. Ты всех наказал, разогнал и отставил.
Александр: Я был в моем праве!
Голицын: Так и не спорит никто. Однако, выгнав всех немцев, ты поставил взамен поляков. А поляки те на сторону врага посреди сражения перешли. И что получилось?
Александр (растерянно): А что получилось?
Кочубей (сухо): За то, что немецкие офицеры решили не выдавать Давыдова, их прогнали из армии да в чинах всех понизили. За открытое предательство среди боя точно таких же поляков вы не наказали никак. Немецкое дворянство ропщет. Мягко говоря.
Александр (запальчиво): Все эти предатели служат сейчас Бонапарту. Как я могу офицеров Бонапарта наказывать?
Кочубей (с горечью): Когда Петр Великий решил, что мой предок его предал, пострадали все Кочубеи.
Александр (размахивая руками): Так я был бы рад, но все поляки по решению моей бабушки подчинены нынче Косте! Многие из них были предатели, но члены их семей нынче не мои подданные.
Чернышев (со смешком): То есть немцы сейчас подданные Марьи Федоровны, однако за проступок перед вами они были наказаны, а поляки, стало быть, Костины, и за любое предательство их нынче разрешено отдавать Косте на его усмотрение. Прикольно. Начинаю понимать, почему в Прибалтике недовольство…
Кочубей: Да это уже дело старое. Забыли. Проехали. А нынче новелла совсем изумительна. За предательство на поле боя из кавалергардов исключили поляков. Теперь там одни русские. И среди них обнаружился заговор, причем явно во французскую пользу. Стало быть, надо вешать. И что получится? За проступок Давыдова – всех немцев уволили, поляков за явное предательство и измену – простили, а русских нынче, стало быть, начнут вешать.
Голицын (торопливо): Ну посуди, мин херц, невозможно все это объяснить обывателю. А что получается? Было три заговора. За первый всех немцев уволили и наказали по деньгам, за второй всех поляков простили, а за третий всех русских вешают. И что русскому дворянству про это все думать?!
Александр начинает как-то затравленно озираться. Он от своих же друзей вдруг отмахивается и кричит.
Александр: Да что ж вы меня всеми этими странными вопросами мучаете?! Что я – нанялся вам все эти политические шарады решать?! Да черт с ним, прекратите немедленно следствие! Всех отпустить по домам! Черт знает что!
Разгневанный Государь бросает свой молоток и бежит от друзей. При этом он босиком выбегает на дорожку парка, покрытую гравием. Гравий колется, и Государь начинает смешно подпрыгивать, но при этом продолжает бежать от всех прочь. Похоже, что при этом он плачет навзрыд. Трое царедворцев провожают взглядами сюзерена, и Голицын вздыхает.
Голицын: Он такая тревожно-нервическая натура! Его беречь надо! А вы со своими варварскими вопросами – то ли вешать, то ли, мол, сажать на кол! Спокойней надо с царем, деликатнее. Не спрашивать, надо ли вешать, а спросить, должна быть веревка в семь дюймов или все-таки восемь? И стоит ли ее мылить. И тогда царь-батюшка не расстроится до такой степени.
Чернышев (угрюмо): Всю жизнь мечтал служить при дворе и знать не знал, что у вас тут такое… А между прочим, Дениска Давыдов мне написал, как готовят его в партизаны. То ли дело – бродить по лесам, грабить панов да нападать на обозы!
Голицын (голосом Павла): Так коль дела ты ищешь, давай возьми все в свои руки?! Сам и пресеки. А то в прошлый раз я пресек Талызина, а Виктор Палыч на меня же и наорал!
Чернышев с Кочубеем переглядываются, Чернышев только машет рукой, а лицо Кочубея становится злым. Александр Голицын разводит руками и бормочет.
Голицын: Ну как знаете. Я лишь как лучше хотел. Ведь ежели не пресечь, завтра заговоры станут затевать не только штаб-ротмистры!
С этими словами князь Голицын просто бросает на поле свой молоток и идет следом за Государем в сторону раздевалок. Камушки и ему, видно, колются. Чернышев и Кочубей остаются одни.
Чернышев (с горячностью): Да на хрена мы тут?! Сегодня Государь решил простить заговорщиков. А они же его убийство планировали! И что мне как полицейскому – молча утереться и все?! Не-ет! С меня хватит! Завтра же попрошу перевода к Марье Федоровне, а от нее – в партизаны! Делает энергичный жест рукой себе по горлу): Мне это придворное жевание соплей вот где! Разоблачили заговор, так давайте вешать преступников, а раз нет, так я в другое место пошел.
Кочубей (с иронией): Решил, что у Государыни лучше платят?! Ну-ну…
Чернышев (с чувством): А если и больше?! Нет, Виктор Палыч. Тебе этого, может, и не понять, но случилось мне намедни драться с врагом при Аустерлице. Там я и понял вдруг, чего я хочу и что же такое настоящая жизнь. Так что не обессудь и не поминай лихом. Плохой из меня вышел государственный секретарь, а шпик-полицай еще хуже. Поеду-ка я к Государыне в лесные братья устраиваться, авось примут! Там я – на твой манер – с тоски не сопьюсь!
Лицо князя Кочубея заливает смертельная бледность. Он сперва хочет что-то сказать, но снова только машет рукой. Чернышев козыряет былому товарищу и, отдав ему свой молоток, тоже уходит с крокетной площадки. При этом он идет исключительно по траве и поэтому не припрыгивает, несмотря на босые ноги.
Натура. Лето. Утро. Рига.
Стрельбище у Шведских ворот
Раскаты громовых выстрелов. Оглушительный визг свиней. Снова гром выстрелов. На смотровой площадке стрельбища Эльза, Барклай, Витгенштейн и возбужденный зрелищем Чернышев. Барклай через трубу кому-то из артиллеристов командует.
Барклай: Прицел, прицел пониже! Четырнадцать. А трубка шестнадцать! Шестнадцать, я сказал!
Снова гром раскатов. Свинский визг обрывается. Чернышев первым перепрыгивает через бруствер и бежит по полю. Перед ним привязанные к колышкам десятки трупов свиней, посеченных шрапнелью. На всех свиньях самая настоящая французская форма, порванная в клочья. Чернышев с восторгом кричит.
Чернышев: Вот здорово! Это же была настоящая мясорубка!
Витгенштейн (тоже подходя и одобрительно): Да, шрапнели показали себя лучшим образом. Все живое сметает напрочь!
Эльза (сзади и мрачно): Сердце кровью у меня обливается, как подумаю, сколько с нас в Англии возьмут за подобные пушки…
