Из толпы выходит молоденький генерал Андрей Кологривов.
Вытянувшись в струнку, он бойко докладывает.
Кологривов: Мы дома у меня играли в карты. В вист…
Александр (в глазах которого загорается искра): В вист? Вдвоем?
Голенищев очень нехорошо смотрит на своего командира, и тот торопливо поясняет.
Кологривов: Ну это такой особый вариант. Для двоих. А как часы пробили полночь, Павел Васильевич меня и арестовал. А потом мы продолжили играть в карты.
Александр (с невинным лицом): Так вы арестованный? А где же кандалы?
Голенищев-Кутузов (радостным голосом): Дык на рассвете вдруг выяснилось, что все Андрюхины слова на прежнего государя – это не хула, а самая что ни на есть правда. Я его сразу и выпустил…
При этих словах Наследник Константин начинает что-то негодующе булькать, а Боур с Яновским наперебой выкрикивают.
Боур: Ложь это. Был он там в замке.
Яновский: Он бил Наследника. По лицу! Я – свидетель!
Кологривов (запальчиво): Да ладно вам! Ежели б Павел Васильевич его хоть бы раз, тот бы помер! Вот вам истинный крест! Паша, скажи!
Голенищев-Кутузов (срычанием): Да я покажу!
Камера в замедлении показывает нам, как Голенищев вдруг бьет Наследника Константина. Мы не видим момент удара, ибо Голенищев, оказывается, движется просто стремительно. Мы только слышим удар, а потом характерный шмяк – будто кто-то снова с размаху швырнул крупный кусок мяса об стену.
Кологривов (с гордостью): Вот видите! Павел Васильевич бьет всегда с правой, а у цесаревича морда была не с той стороны кем-то битая. Ищите левшу!
Яновский (растерянно): Господа, Ваше Величество! Рукоприкладство!
Кочубей (пряча усмешку): Это никакое не рукоприкладство! Это был следственный эксперимент!
Александр (разводя руками): Согласен. Ищите левшу. А Павел Васильевич бьет явно с правой.
Павильон. Март. День. Рига. Дом Эльзы
В главном зале прямо на полу разложена большая карта Прибалтики. Вокруг нее стоят фон Пален, Эльза, Барклай и Петр фон Витгенштейн. Лица у всех угрюмо сосредоточены. Фон Пален докладывает.
Фон Пален: Враг идет в большой силе. Они и меньшим числом кораблей под командой штатного дипломата Вентворта сделали из Копенгагена гору пылающих углей, а нынче в бой брошен Ноте Fleet – лучшая их эскадра под командой самого лорда Нельсона.
Барклай: Я читал доклад Ушакова, этот Нельсон – редкостный gondon и maniacus vulgaris, но в бою с ним все ж лучше не связываться.
Фон Пален: Все так. Пока что этот отморозок не проиграл ни одного своего сражения.
Эльза: Я поняла. У них лучший на свете флот, самые быстрые корабли и самый тяжелый бортовой залп, а у нас – спасибо Павлу-лунатику – корабли тихоходны и неповоротливы, ибо их из сырой сосны выстроили. Я это усвоила. Полагаю, для флота нет выбора. Надобно отступать.
Барклай: Согласен. Однако бой все же дать им придется. Один лишь вопрос, как?!
Витгенштейн (с чувством): Чертовы корабли. Вот если мы их подловили на суше, я бы еще посмотрел, что тяжелее – их бортовой залп или залп моих полевых батарей. Но как же на сушу их выманить?
Эльза (с горечью): Была бы здесь наша Шарло, она бы сразу придумала. Помните, как она сумела перевести торговлю в Ригу из Митавы…
Барклай (встрепенувшись): И впрямь! Мы тогда все думали о свойствах реки, а Шарлотта Иоганновна вспомнила про пару спорных хуторов на границе. Так ведь и здесь то же самое. Мы думаем о том, как заставить их подойти ближе к суше, а они ведь и сами желают именно этого! У них приказ утопить весь наш флот, так и пусть приходят и топят!
Эльза (с угрозой в голосе): Михаил Богданович, потрудитесь объясниться! Это как – наш флот утопят?!
Барклай (возбужденно): Вы не поняли! Военный флот мы, конечно же, отведем весь в Кронштадт под защиту береговых батарей. Но у нас есть торговый флот! А как врагу издали выяснить, чьи паруса он видит на горизонте?
Витгенштейн: Торговые суда врагу лишь на зуб…
Барклай (размахивая руками): Да посмотрите же! Вот Эзельские острова. Фарватеры между ними извилистые, и кругом одни мели. Вы, Петр Христианнович, немедля перебрасываете всю свою артиллерию на острова и в кустах да деревьях все маскируете. Ежели враг залезет в проливы, идти в них они могут только гуськом и все время подставляя борта под ваши пушки. А куда стрелять им в ответ? По кустам да деревьям, из которых вы по ним палите?!
Витгенштейн: А ведь верно! Они же в этом узком лабиринте не смогут отойти от меня! Ба, да я же в них смогу стрелять не только лишь ядрами, но и картечью, а то и камнями! Набьем ямку на берегу порохом, наложим камней, да побольше, а как корабль по проливу пойдет, так – бдыщь! И все пространство меж островами – сплошной каменный дождь. Да по парусам их – навылет! А там пали уже по стоячему из кустов, а они против нас, как будто бы на ладони. Да только… (Задумывается.) Как же их в эти узкие проливы завести?
Эльза (светлея лицом): Поняла. У них приказ уничтожить наш флот. Из-за островов меж деревьями они видят множество парусов, но не могут разглядеть силуэтов судов, которые острова и лес от них загораживают. Они начинают подходить ближе, а наши паруса вглубь архипелага от них скорей прячутся. У джентльменов охотничий азарт разгорается, они пытаются догнать русские корабли и лезут в проливы. А там – Петин бдыщь по их парусам и оснастке. Сбили им паруса и начинаем работать в упор полевой артиллерией. Мне все понятно.
Фон Пален (подытоживая): Ну что ж, вот и славно. Осталось лишь разделить полномочия.
Эльза: Опять же понятно. Петр Христианнович на островах с его пушками. Я с этого бока в Риге, чтоб прикрыть южный фас, вы с того бока от эзельской позиции – в Ревеле, чтоб прикрыть всех нас с севера. А Михаил Богданович – на тех самых кораблях, которые врага у нас будут заманивать.
Павильон. Март. Ночь. Санкт-Петербург.
Михайловский замок
В темном, сыром и холодном замке пусто и жутко. По длинным гулким коридорам идут поручик Аргамаков и генерал Талызин. В их руках зажженные факелы, которые чадят и трещат. Аргамаков испуганно шепчет.
Аргамаков: Да он это, он, вот вам истинный крест. Я когда в первый раз его увидал, со страху чуть не обделался!
Талызин (недоверчиво): Врешь, поди… Ты мне лучше скажи, чего это ты в полк вернулся из Павловска?
Аргамаков: А вы не в курсе? В ночь смены царствий об этом и не подумали, а после Государыня отказалась присягать сыну в верности. Сказала, раз, мол, она его родила да выкормила и вырастила, стало быть, она ему, как мать, верная. А нарочно клясться на Библии он ее не принудит. Ну и все. Кто верен Марии Федоровне, стало быть – не верны Александру. Я и подумал, что хорошим все это не кончится. Лучше я тут буду верен царю, чем там – не верен ему.
Талызин (одобрительно): Складно. А я вот… Что это?
Аргамаков (в ужасе): Вы видели? Видели?! Это он! Он… Тень отца царя Александра!
Талызин (хрипло): Да, да – он посмотрел на меня и покачал головой! А еще грозил пальцем!
Аргамаков (взвизгивая): Он! Он возвращается! Вы видите – он манит пальцем! Чур меня! Чур! Я за ним не пойду!
Талызин (с отчаянием): Кто ты?! Дух бесплотный… Зачем? Почему?! Мы ж не хотели! Сын твой лично мне обещал, что не станет он тебя убивать… Я лишь за этим… Что… Руку?! Ты просишь, чтобы я пожал тебе руку?! Чур меня! Чур!
Павильон. Март. Вечер. Санкт-Петербург.
Зимний дворец. Покои Государя
В кабинет Государя входит князь Кочубей. Он оказывается в густом сизом облаке и от этого начинает сразу же кашлять. Откуда-то из клубов дыма раздается вдруг голос покойного Павла.
Голицын (голосом Павла): Кто ты, о несчастный, что посмел потревожить мой вечный сон и покой?!
Кочубей (пытаясь прокашляться): Да вы что, охренели вконец – жечь столько ладана?! А это что за душок?! Анаша?!
Александр (печально): Преображенцы докладывают, что папенька мой не умер, а в виде духа бесплотного всякую ночь бродит в Михайловском. А раз призраки – порождения тьмы, вот мы и жжем елей с ладаном, чтоб отогнать нечисть. А анаша и немножечко опия – это чтоб веселей сидеть было. А то от одного елея и ладана – тоска, брат…
Кочубей (ошарашенно): А ничего, что от опия – те еще глюки?!
Голицын (хихикая): Зато они ведь хорошие и успокоительные. Это не тень отца Александра с разбитою головой да затянутым вокруг горла шарфиком… Опять же от анаши у нас весело. Хи-хи! И не страшно!
Кочубей (растерянно): Ну да… На хихикс от нее здорово пробивает.
Александр (устало): Что там? Видишь, мы заняты.
Кочубей: Странная история. Германн Иван Иваныч. Его за пораженье в Голландии батюшка ваш упек на всю жизнь в острог. А он там головой тронулся. Сидит, все смеется да повторяет только одну фразу. «Тройка, семерка, туз».
Александр (с интересом): А что сие значит?
Кочубей (разводя руками): Вот это неведомо. Он лишь все тасует три карты – тройку крестей, семь черви и бубновый туз. Тасует, раздает их себе, а потом смеется, а еще порой плачет. У меня вопрос. Вы ему подписали амнистию, а может, лучше его на улицу-то не выпускать? А то он либо народ смутит, либо сам покалечится.
Александр (задумчиво): Пожалуй… Пусть лучше Германн и дальше остается в узилище. Однако что ж это значит? Трефовая тройка, червонная семерка и бубновый туз. Будто гадание…
Голицын: Я знаю, что это. Это черная ворожба. Ты душу свою обещаешь навсегда диаволу, а он дает тебе за это три карты. Надобно положить их на черный алтарь по очереди и окропить их кровью то ли невинной девицы, то ли младенца. Тогда нечистый тебе все и устроит.
