Александр: Вы знаете, это путешествие меня изрядно расстроило. Я откуда-то думал, что страна у нас вся так и тянется к свету, стремится ко всему большому и новому. Хотел провозвестить отсюда реформы, объявить новые времена. И что я вижу?! Местное общество использовало мое появление для вывода дочерей в свет да заключения контрактов на мед и на паклю. Как это?
Карамзин: В моем труде по истории государства Российского я всем показываю, что Москва представляет собою косное, реакционное начало в нашей Империи. Эта низкая, базарная, отвратительная среда вечно губит все просветительские, одухотворяющие порывы, которые были связаны со свободами и образованностью Великого Новгорода. Увы и ах, планида нашей истории такова, что московский базар вечно держит верх над порывом к свету. В моей работе я всем показываю, что свет при том не угас – его живое, деятельное начало живет по сей день в нашей новой столице. В вас, Ваше Величество!
Александр (с одушевлением): Да-да! А обязательно раздавлю всю эту… мерзость, упраздню московский базар! Мои реформы сделают страну сильнее, выше и чище! Мой двор будет обсуждать труды Монтеня и Лавуазье, а не цены на пеньку!
Карамзин: Все верно! Мы вместе провозгласим примат Права! Покажем россиянам, что мы когда-то шли верным путем Великого Новгорода! Для этого нужно обязательно напечатать и размножить мой труд, дабы все наши люди увидели, что были и здравые пути развития нашей Родины, а не только лишь грязного чистогана и московской наживы! Вы же оплатите создание моего труда?!
Александр (с одушевлением): Да, обязательно, друг мой! Я обращусь к маменьке, и она точно на это даст денег! Именно так мы и докажем стране, что деньги для всех нас не главное!
Карамзин (растерянно): То есть как? У вас нету средств на создание моего труда?!
Александр (морщась): Понимаете, отец оставил финансы совершенно расстроенными, и пока что все средства, сверх утвержденных Тайной коллегией, берутся из личной пожизненной ренты моей матери. Ваш труд – нужная вещь, однако его не утвердят на коллегии.
Карамзин: Позвольте, раз так, то на что вам Тайная коллегия?! Все прочие вы уже разогнали, так упраздните и эту. Вы же теперь самодержец. В министерствах все решает министр, так пусть и в стране все решает сам Государь!
Александр (немного тушуясь): Это не в моем вкусе. Сказать по совести, я никогда не желал этой власти. Я мечтаю даровать стране и народу – свободу, после чего моя власть совершенно прекратилась бы, и я удалился бы в какой-либо уголок и жил там счастливо и довольным.
Карамзин (строго): Самодержавство разрушается, когда государи думают, что им надобно изъявлять свою власть не следованиям природы вещей, а когда они собственные свои мечты уважают более закона природного! История всего мира показывает, что путь народов к образованию и свободам, указанный нам примером Великого Новгорода, – природный закон, преступно оборванный московскою жаждой наживы и сребролюбием. И посему долг ваш – обязательно издать мое наставление по истории Государства Российского!
Натура. Осень. Вечер. Питерский тракт.
Ямская станция
Царский поезд возвращается в Санкт-Петербург. На очередной ямской станции свита выходит из карет, чтобы поужинать и размять ноги. Рядом спешиваются с лошадей Кристофер фон Бенкендорф и его сын Александр. Александр объясняет.
Александр Бенкендорф: Этот Евдоким Давыдов, ему лишь пятнадцать. Государь, не подумав, принял его в кавалергарды, а в его возрасте их подготовку не выдержать. Дениска постарше, а ведь и на нем лица нет – у них одна носимая сбруя килограмм двадцать, чуть не в треть веса всадника. Полковник Левенвольде мне частно сказал, что даже Дениску они скорее всего отчислят. Не тянет он, ибо мелковат и все ж еще молод. Ему бы в гусары, там рост, наоборот, нужен маленький, и чтобы был шустрый. Кульнев бы взял. А что Евдохе в таком возрасте без Дениски в кавалергардах-то делать?! Может, ты возьмешь его в егеря?
Кристофер: Я бы взял… Мне он глянулся. Да у нас в егерях из Москвы все эти Невельские, Оболенские да Вяземские. Ермоловы с Давыдовыми с ними не очень-то. Какая-то дурная вражда, уходящая в глубь веков…
Александр Бенкендорф: Так ему ненадолго. Пересидит пару лет в егерях, мужские стати да вес наберет – ив кавалергарды, как Давыдовым и положено. Ты, бать, пойми – все наши Невельские, Оболенские да Вяземские, они ж держат имения с землями к западу от Москвы, а те же Ермоловы – на восток, на нижегородскую ярмарку. Вот я и подумал, а вдруг Михаил Богданович с Эльзой Паулевной ради нижегородской ярмарки с ними задружатся?
Кристофер (с едва заметною нежностью): Ты сказал, а я будто бы твою мать вдруг услышал. Ладно, в такие дела я не лезу. Возьму Евдоху, пусть при дворе пообтешется. ( С ухмылкой:) Хочешь на нижегородскую ярмарку, сыщи лучше не нищих Евдоху с Дениской, а своего же дружка по колледжу Лешку Орлова. На кой черт тебе сдались подходы туда, когда проще дружить с самими хозяевами ярмарки!
Александр Бенкендорф (растерянно): Бать, так ты ж вроде не по этому делу… Не по ярмаркам…
Кристофер (подкручивая ус): А я, сынок, и не по ярмаркам. Я все больше по орлам да Орловым. Я в итальянском походе с Федыпой Орловым в горах на всякую живность охотился. Так что кто и чем дышит в его Нижнем, я теперь в курсе. А мужик он хороший. Правильный. Сдружись-ка с его Алешкою – этот путь на ярмарку, ей-ей, покороче нам будет!
Вдруг истошный вопль от кареты Ее Величества. Отец с сыном бросаются со всех ног к Государыне. Та заливается слезами в настоящей истерике.
Мария: Саша! Саша! Ой, Сашенька!
Кристофер (с напряжением в сына вглядываясь): Ты чё натворил?!
Мария: Сашенька! Доченька, да что ж это?!
Кристофер (бросаясь к Салтыкову): Что с Александрою Павловной?
Салтыков ничего не может сказать, лишь нелепо разводит руками, а потом сам заливается слезами. Тогда Кристофер кидается к Карловне.
Кристофер: Так. Вы-то можете сказать, что стряслось?
Карловна (хрипло): Убили Сашку. Отравили. Письмо пришло от ейного мужа – от Рудольфа. Изловили убийцу оне. Прислал душегуба брат Рудольфа нынешний император Франц, чтоб никогда Сашка не стала венгерскою королевой. Вот что хошь, то и думай.
Натура. Осень. День. Павловск. Летняя терраса
Большой длинный стол, накрытый прямо на улице. Государыня принимает сына на свежем воздухе по возвращении из Москвы. За столом вся павловская свита Марии Федоровны, включая Кристофера. Государыня воркует и ухаживает за Государем Императором.
Мария: А вот этот пирожок попробуй, сама пекла. И этот – с малиновым вареньем. А вот этот – с вязигою. А вот этому меня в Москве научили, тут лесной орешек…
Александр (сухо обрывая мать): Спасибо, я плотно покушал пред выездом.
Мария (тяжело опускаясь на свой стул): А что ж так? Мама старалась, мама готовила…
Александр (будто опасаясь поднять глаза): Время такое. В Будапеште отравили мою сестру Александру… Мне нигде теперь есть не советовали.
Мария (растерянно): А где ж теперь есть, как не здесь?! Мама готовила…
Александр (сквозь зубы): Вот именно этого я и боюсь…
Мария (хмурясь): В смысле?
Александр (не поднимая головы): Из всех моих подданных лишь ты мне не присягнула на верность. Когда соберешься-то, мамочка?!
Мария (выпрямляясь и гордо): Я тебя родила. Для клятвы в верности этого, на мой взгляд, довольно. Лучше скажи мне, когда мы начинаем мобилизацию?
Александр (с ненавистью): С чего это вдруг?
Мария (озлобляясь): Убили сестру твою младшую. Муж ее, эрцгерцог Рудольф, обещал, что подымет враз Венгрию, когда…
Александр (с надрывом): Ой, мама, всю Европу двадцать лет как трясет! И вот когда все чуть успокоилось, тебе охота опять начинать большую войну?! А как же мои реформы?!
Мария Федоровна аж на месте взвивается, однако ее с двух сторон практически ловят за руки Кристофер и Карловна. Государыня краснеет, бледнеет, однако садится опять на свое место. Затем высвобождает руки свои из хватки Кристофера с Карловной и берет себе пирожок. Она откусывает кусок и, начиная его жевать, с набитым ртом спрашивает.
Мария: А чё приехал? Тут у нас или кушают пироги, или – геть со двора…
Александр: Мама, мне на реформы весьма нужны деньги.
Мария (с удовольствием чаю прихлебывая): В казне возьми.
Александр (с напряжением): Они в казне кончились.
Мария (задумчиво разглядывая на небе облачка): А чё так? Неужто коронационные торжества оказались не по карману? Или слишком уж дорогая получилась амнистия? А может, министров новых произвел на свет больше штата? Надо выяснить. Сократить. Может быть – провести конфискации.
Александр (с раздражением): Как ты можешь?! Конфискации – не наш метод! Я хочу, чтоб меня все любили! Мама, дай денег!
Вместо ответа Мария Федоровна показывает сыну фигу.
А чтобы тот лучше разглядел, даже крутит ее у него под носом. Государь бледнеет и поднимается из-за стола.
Александр: Никогда не нравились мне твои пироги! Ты – плохая стряпуха! И ты никогда мне не нравилась! Я тебя ненавижу!
Мария Федоровна опять пытается выскочить из-за стола, ее снова с двух сторон Кристофер с Карловной стискивают. Государыня лишь тихо шепчет.
Мария: Так значит, все правда, сынок?! Ты не только папу убил, но и требовал, чтоб убили меня?! Торопишься стать сиротой? Русские люди все жалостливые – глядишь, сиротинку полюбят!
