Голенищев ( со смешком): А то! (Задумчиво:) Хорошо, что его просто ранило! Ежели чё – так и запишем как самострел. Мол, самозастрелил себя в спину. А то б застрелился в затылок два раза, и что тогда делать?! Ха-ха! Шучу.
Павильон. Осень. День. Москва. Кремль.
Георгиевский зал
В огромном зале горят люстры на тысячи свечей. Зал заполнен парами, слышна приятная музыка. Танцуют котильон, при котором большее время танцоры исполняют сложные па, стоя по сути на месте. Государь беседует со своим соседом по танцу – совсем молодым Александром Чернышевым.
Александр: А вот что это за дама?
Чернышев: Это старшая сестра из Васильчиковых. Дама умная, но, увы, перезрела. За глаза ее кличут то мегерою, то Калигулой, то второй салтычихой. Обожает пороть своих девок. А значит и мужа она станет поколачивать.
Александр: А вот эта – в третьей паре, светленькая?
Чернышев: Это вторая княжна из Щербатовых. В девках не засидится. Пару лет назад, за год до дебюта, она уже порывалась уехать с уланом Мещерским. Их поймали, конечно. Ветер в голове, но как красива! И деньги есть, дают за ней большое приданое.
Александр: А вон та, маленькая?
Чернышев: Это из младшей ветви Давыдовых. Они там все маленькие. Но такая же егоза, как и прочие. Все именья заложены, посему – практически бесприданница. Зато люди смеются, что ежели ее взять в постель, то покою не будет. Девка очень хорошая и уже вроде сосватана, хоть и без денег.
Александр: Боже, как интересно. А вон тот кавалер?
Чернышев: Это князь Сулукадзе. Известный карточный шулер, обвинялся в подделке векселей. Но семья отстояла. По слухам, он теперь древние книжки подделывает. Сейчас интерес к русским древностям и за старые книги весьма много платят. И не преследуют, как за векселя.
Александр (с видимым интересом): Познакомите?
Чернышев: Легко!
Александр (зорко вглядываясь в лицо собеседника): Не спросите даже – зачем?
Чернышев (небрежно): Если вы захотите – скажете, а не захотите – не моего ума сие дело.
Александр (одобрительно): Вы про людей много знаете. Возможно… Не хотели бы переехать к нам в Петербург?
Чернышев (в танце кланяясь): Буду счастлив!
Павильон. Осень. Вечер. Москва. Кремль.
Оружейные палаты
На месте старого арсенала нынче устроено что-то вроде большого ресторана или столовой. В отличие от чопорных коронационных торжеств здесь полно молодежи, причем все в масках, ибо объявлен бал-маскарад. Кругом музыка, песни, отовсюду слышится смех. В первой же комнате мы видим, как княгиня Маргарита Нарышкина поет под общий смех, размахивая связкой лука.
Маргарита:
J’aime l’oignon frit ä l’huile,
J’aime l’oignon quand il est bon.
J’aime l’oignon frit ä l’huile,
J’aime l’oignon, j’aime l’oignon.
Au pas camarade, au pas camarade,
Au pas, au pas, au pas.
Au pas camarade, au pas camarade,
Au pas, au pas, au pas…
Все эти звуки создают своеобразную какофонию веселого празднества и царства молодости. По палатам, почти крадучись, идут царь Александр и Чернышев. Царь ловко прикрывает свое лицо маской, правда, на него все равно никто не обращает внимания. По пути они почти сталкиваются с группой молодых офицеров, которые зовут куда-то своего командира.
Василий Оболенский: Кульнев, пойдем, все наши там! Она как раз в твоем вкусе: юна, умна, образована, раскована совершенно, а главное – баснословно богата. Опять же, по слухам, замужем за содомитом и – скучает!
Кульнев: Ох уж эти столичные штучки!
Василий Оболенский: Да брось, брат! Вообрази, она не стесняется нам показать свои ножки! Не то что наши провинциальные клушки! Ее привел Дениска, так нынче все Ермоловы и Давыдовы пускают у ее ног слюну. Там уже целое озеро! Пошли, отобьем эту нимфу!
Александр (поворачиваясь к Чернышеву растерянно): Погодите, мне сказали, что Москва – патриархальна! Я даже нарочно составил программу именно так, чтобы у меня были лишь архаичные танцы! А тут – голые ножки! Какое падение нравов!
Чернышев (с легкой заминкою): Я краем уха… Видите ли, мы тут в провинции все-таки ближе к почве. Это у вас в столицах – болтуны да поэты и натуры возвышенные. А у нас по сути все проще. По слухам, у баронессы фон Ливен три миллиона рублей серебром. Опять же торговая компания почище, чем у наших купцов первой гильдии… С такими деньгами да такой фирмой в Москве на ножки ее прибегут смотреть толпы! А еще на ручки и – ушки! И, кстати, у нее ножки вполне!
Александр (с изумлением): Стой, мы же с тобою не расставались, когда ж ты успел?!
Чернышев (с лучезарной улыбкой): Так вы же ведь еще спите, Ваше Величество!
Государь Император ошалело смотрит на своего нового секретаря, а Чернышев глубокомысленно заявляет.
Чернышев: Это – Москва, Ваше Величество. Бьет с носка и плакать не велит! Не потопаешь, не полопаешь!
Молодой царь резко поворачивается на каблуках и идет прочь от комнаты, куда молодой Василий Оболенский только что увел своего друга Кульнева. Однако при этом Государь почти влетает в комнату, где слышны взрывы смеха и звуки аккордов на пианино. Мимо него стайкою пробегают девицы.
Тихвинская: Ах, Мари, он настолько шарман! Они уже два часа играют в бесконечное буриме, а юный Бенкендорф еще ни разу не повторился. Вообрази себе, за ним пять миллионов рублей серебром, и он – холост! Ну разве не душка!
Лицкая: Да, Мари, тебе надобно его услыхать. Зарифмовал «конституцию» с «проституцией», мы чуть все со смеху не умерли!
Александр (хрипло): Боже, они у вас могут думать о чем-то, кроме размеров приданого или состояния женихов? А как же душа? А почему они не вспомнят о вечном?
Чернышев (философски): Это – Москва… Вам в столице этого не понять. А тут у нас – рынок. Огромные состояния крутятся. Лови момент! Сегодня он миллионщик, а завтра уж в долговой яме! Нынче бесприданница, а завтра ей – жемчуг мелок! Охотный ряд, Охотный ряд!
Павильон. Осень. Ночь. Москва. Кремль.
Оружейные палаты
Посреди одной из комнат в Оружейных палатах собралась большая компания молодежи. Тон задают двоюродные братья: маленький Денис Давыдов семнадцати лет и могучий Алексей Ермолов, которому под двадцать пять. Денис по сути представляет Ермолову своего нового друга и ровесника Александра Бенкендорфа и своего младшего брата Евдокима, которому и вовсе пятнадцать. Рядом с ними сидит огромная толпа столь же молодых Невельских, Оболенских и Вяземских, которые тоже все меж собой родственники. Все выпивают с новыми друзьями за кавалергардов, преображенцев и, конечно же, егерей.
Ермолов: Нет, господа, конечно, я понимаю, что кавалергарды на всяком параде вокруг государя, однако это все же на параде, а мы, преображенцы, его настоящая гвардия!
Василий Оболенский: Ну, не скажи, брат, дядька мой служит в егерском при Государыне. Они такая же лейб-охрана, однако в Италии побеждали с Суворовым, а преображенцы в Голландии… сам знаешь.
Ермолов: Это от того, что меня с ними не было!
Бенкендорф: Да, брат, не повезло тебе… Хорошо хоть ограничились лишь острогом и ссылкой.
Ермолов: Так ведь ни за что, братцы! Я всего-то сказал, что козлы те, кто забрали нашего Матвея Иваныча. Так налетели враз, идолы, стали руки ломать…
Кульнев (внезапно появляясь из другой комнаты): А кто тут поминал нашего Матвея Иваныча?! Говорят, помяни черта – и вот он! Прошу любить и жаловать!
Тридцатилетний крепко сбитый Кульнев выводит на середину круга казацкого атамана Матвея Платова. Первым к нему бросается и начинает обнимать да целовать счастливый Ермолов.
Ермолов: Матвей Иваныч, жив, курилка! Братцы, это ж названый брат мой! Я ж его водкою всю жизнь поить буду! Ну как ты?! Был слух, что послали всех вас на смерть против Индии… А ты… Ну, рассказывай!
Платов (степенно): Живы! Да и недалеко ушли. Сам чего прибедняешься?! Лучший же офицер был у Валерьяна Зубова… Ну как вас из персидского окружения было не вывести… ( С чувством:) Слыхал я… Слыхал, что за хорошие слова обо мне на шесть лет была тебе ссылка!
Ермолов (с широкой улыбкой): Да я-то что… Всего лишь в Костроме под арестом сидел, а ты-то ведь в крепости!
Платов (с чувством обнимая Ермолова): А прочие зато так и служили изменнику!
Кульнев (чуть осуждающе): Ну вы – не очень-то. Все ж таки, бывший царь был отец моему господину…
Бенкендорф (глухо и в сторону): Ваш господин Константин на наших глазах Федю Ливена убил… Чем же он Павла лучше?
Денис Давыдов (чуть не затыкая Бенкендорфу рот): Да чё ты в такой-то день да завелся?! Всем ясно, что шляхта нынче за Костика. Однако же – новые времена! Новое мышление! Свобода слова! Ты вот лучше своему отцу словечко замолви за моего Евдокима. Пока торжества и все добрые тут и пьяные, попробую сам его к нам в кавалергарды приткнуть. Но и ты с отцом все же поговори. Не получится служить в Царском Селе, так хотя бы пусть служит в Павловске!
Бенкендорф: Да не вопрос, Денис, для тебя – сделаем! А пока давай-ка мы лучше выпьем!
Натура. Осень. День. Москва. Кремль. Площадь
По площади медленно прогуливаются Государь Император и писатель Карамзин. Государь сокрушенно разводит руками.
