Борис Голицын (запальчиво): Но она же Димона не просто из завещания вычеркнула, она лишила его содержания!
Дмитрий Голицын (сраздражением): Да уймись ты, горячка! Что-то придумаем.
Невельский (решительно): Ну нет, господа. Я сегодня же пойду к Марье Федоровне и доложусь – так и так! Головой поручусь, что никого из наших там дезертирами не было!
Оболенский: Невель, и я с тобой! Государыня все поймет! Димону нужно на что-то жить!
Натура. Лето. Вечер. Санкт-Петербург. Летний сад
Солнце клонится к вечеру. В жаркий день Летний сад полон отдыхающих. Вдруг раздается громкий выстрел. Городовые и просто зеваки бегут на звук и видят, что у ограды тенистого сада лежит молодой офицер в форме, залитой кровью. Первым к нему подбегает пристав Продай-Вода.
Продай-Вода: Что с тобой, хлопчик?! Как звать-то? Кому доложить, ежли шо?
Шубин (запинаясь): Я Шубин… Семеновец… Поручик Алексей Петрович Шубин!
Продай-Вода: И хто ж тебя? Ты их видел?
Шубин (хрипло и со стоном): Масоны! Они убили Императора Павла и желали убить молодого царя. Я отказался участвовать – и вот…
Продай-Вода (начиная истошно свистеть в свою дудку): Масоны! Слово и Дело! Покушенье на молодого царя, на Государя Императора!!
Натура. Лето. Утро. Москва. Кремль
Старая крепость, былое «сердце России», весьма заросла. Похоже, что желание «молодого царя» короноваться именно в первопрестольной застало местное дворянство врасплох, ибо приготовления к торжествам, с одной стороны, титанические, а с другой – хаотичные. В итоге вся середина крепости уставлена палатками для приема гостей, причем вперемежку с клозетами, буфетами и подобием ярмарки. Гости, попав внутрь Кремля, оказываются в этаком бесконечном лабиринте, сильно напоминающем восточный базар. С другой стороны, количество снеди с товарами поражает воображение. По всему этому кипящему людьми базарному вареву идут под ручку Государыня Мария Федоровна с могучею Шарлоттой Карловной. За ними следует юная Доротея, которую ведет Салтыков. Государыня возбуждена, оживлена и всем восторгается.
Мария: Боже мой, сколько вкусностей! Да мне и вовек такого не съесть! А посмотрите, какие платки! Ой, а это… Это же… кексик?! (Обращаясь к купцу:) Это у вас такой кексик?!
Купец Мясоедов: Никак нет, Ваше Величество! Это рахат-лукум! Вот попробуйте! А это настоящая пахлава с медом! А вот шербет с курагой, или попробуйте, мы зовем ее царской, лучшая халва на кедровых орехах!
Мария: Ой, язык проглочу, боже мой, как все вкусно! А вот это что – пряники?! Да какие красивые! А дайте мне пряничка!
Купец Синебрюхов (из-за соседнего прилавка): Да как же такую вкусноту на сухую-то пробовать! А вот у нас и медовуха, и нежинская рябинка, чтоб, так сказать, вся сладость внутрь легче прошла!
Карловна (тихо Марии): Мань, а Мань, охолони-ка чуток! Посмотри-ка лучше на местных барышень!
Мария (небрежно): Да что я, теток, что ль, не видела?
Карловна (сухо): Толстые они все! У нас в столице девки все худущие – вроде Дашки, а тут, погляди, все как одна только пышечки! Аппетитные! И ты себе сейчас наешь пузо на сладостях, а Кристер посмотрит и скажет: да зачем мне такой пирожок, когда здесь кругом столько сладостей! Прикинь, а?!
Мария (торопливо отходя от лоточков): И вправду, где Кристер?! Почему не охраняет меня? Да, и на будущее напоминай мне, более в Москву ни ногой! Особенно Кристеру! А то одни кругом тут соблазны, рахат-лукумы да шербеты всякие. Опять же, не зря говорят, Москва, мол, город невест. Какие-то они все тут… ( С неудовольствием:) Шибко на его вкус.
Салтыков (услыхав всю тираду): Зато красота местных дам – лучший оберег от Содома! Ваше Величество, у меня есть теория.
Согласно переписи, в Москве на одного господина приходится по две дамы, а в столице ровно наоборот, одна дама – на двух господ. Потому часть юношей у нас в Петербурге не могут сыскать себе половину, и от этого случаются всякие безобразия!
Доротея (ловко вступая в разговор): Все содомиты в столице тяготеют к Наследнику Константину, ибо при его дворе таких не судят. Недавно муж мой на службу в их содомский вертеп подал прошение. И это при том, что Константин убил его брата Федю!
Карловна (будто оправдываясь): Это он потому, что распустили Белый полк! К нам его – с кашей не нать. Вот он и мечтает перейти служить в Стрельну.
Доротея (сухо): Так и я об том. Раз все содомиты у Кости, значит нам нужны офицеры… (чуть мнется) с природною тягой к женщине. В Москве женщин много, молодые люди средь них, как сыр в масле катаются, стало быть, именно Москву можно сделать нашею опорой в Империи.
Салтыков (радостно): Все верно! Мой родной город патриархален, тут все эти новомодные веяния еще не прижились.
Мария (ошеломленно): Ну вы даете, аж целую теорию развели вокруг рахат-лукума да моей талии! (Чуть подумав:) Дашенька, ну раз ты все это придумала, так и походи тут вокруг да понюхай… Авось и впрямь станет для нас Москва опорой и второй родиной.
С этими словами Государыня вместе с Карловной идут дальше. А Салтыков на миг задерживается и с лукавой усмешкою говорит.
Салтыков: Ну что, устала при живом муже безмужней жить? Давно пора… Ты, девка, с нами, стариками, так всю молодость и просидишь! Дениска, конечно, орел и герой, однако же по росту все ж тебе мелковат. А у нас в Москве парни – огонь! Кого ни возьми… Только одна не ходи. В Москве одной бабе – не принято. Брата возьми своего, Сашку. Пусть, наконец, перед народом зажжет! Или он не правнук Мудищева?! А то зарастет совсем в Павловске паутиной да плесенью.
Доротея (с чувством): Конечно, возьму! Спасибо, Николай Иваныч!
Павильон. Лето. День. Санкт-Петербург.
Тайный приказ
По длинному темному коридору идут министр внутренних дел Кочубей и бывший комендант Михайловского замка Голенищев. Кочубей весь взволнован и говорит, торопясь.
Кочубей: Как я рад, дорогой Павел Васильевич, что вы дали согласие побыть временно столичным генерал-губернатором. У нас какой-то совершеннейший хаос! Фон Палена царь уволил, Барклай отбыл в Лондон утрясать вопрос с англичанами, царь отменил все павловские коллегии… Никто ничего нынче не делает, а обер-прокурор стал Державин! Хороший он человек…
Голенищев (с хохотом): Только штатский!
Кочубей (с облегчением): Вот именно! Вы меня понимаете. Вы, да еще Эльза Паулевна, но она в Риге! Вообразите, пришел я к Державину, мол, надобно масонов начинать арестовывать, а он давай сопли жевать, мол, законно оно или нет! Я ему: «Гаврила Иваныч, а лё, вы у нас прокурор! Адвокаты – это в ином ведомстве!» А он: «Закон прежде всего! Пусть сгинет Империя, да восторжествует Юстиция!» Я так и охренел!
Голенищев (недобро): Недолго ему осталось. Посмотрим, что крепче: наша Империя иль его череп!
Кочубей (чуть с заминкой): Дорогой Пал Васильевич, я выбрал вас потому, что вы один не побоялись разобраться с нашим уродом – Наследником. Но одно дело бить преступного содомита, а другое – либерального дурака, который к тому же поэт! Постарайтесь понять меня верно!
Голенищев (мрачно): Стихи его мне не нравятся. Графоман!
Кочубей (пожимая плечами): Это не повод разбить ему череп… (Сухо.) Теперь к делу Шубина… Вся эта история со страшным масонским заговором – она какая-то шибко умственная. Сказал бы, что все это выдумка, однако Шубин туп как бревно и сам бы такое не выдумал. Значит все ж таки заговор. А кого – не пойму…
Голенищев: Введите в курс дела!
Кочубей: Понимаете, кто-то вроде бы стрелял в Шубина в Летнем саду. Разряженный пистоль оказался неподалеку. Прострелили правую руку – вот здесь, под плечом, и пуля вошла в него сзади. Поэтому вряд ли он стрелял сам.
Голенищев (кивая): Со спины справа да с расстояния. Вряд ли!
Кочубей: Далее он рассказывает, что к нему обратились некие загадочные масоны, которые поведали ему, что есть всемирный масонский заговор. Они, мол, уже убили Императора Павла, а теперь хотят убить царя Александра. По словам Шубина, он отказался. Вот за это они и пытались пристрелить его при стечении масс. В Летнем саду.
Голенищев (останавливаясь перед дверью камеры Шубина): Позвольте вопрос. Вы – масон?
Кочубей (растерянно): Я – нет. А вы?
Голенищев (сухо): Я – тоже. При этом мы оба убивали прежнего Императора. Вывод?
Кочубей (задумчиво): Бред…
Голенищев (решительно): Никак нет. Полная херня!
С этими словами Голенищев делает повелительный жест, и Кочубей торопливо отворяет для него дверь в камеру. Голенищев стремительно входит внутрь, и мы слышим его рев: «Встать!» и «Кто тебе эту хрень выдумал?». Из камеры при этом раздается даже не крик, а истошный визг, будто кого-то там режут. Князь Кочубей аккуратно вставляет себе в уши кусочки пакли, а затем начинает с преувеличенным интересом свои ногти разглядывать. В ответ на рев Голенищева начинает раздаваться невнятное бормотание вперемежку с рыданьями. Через какое-то время Голенищев выходит из камеры, откуда раздаются жалкие всхлипы. Кочубей вынимает из ушей паклю. Голенищев брезгливо вытирает руки белым носовым платком.
Голенищев: Хорек признался – за это представление ему заплатил человек, сходный с Александром Голицыным. Вывод – все придумал сам Государь Император. Дело передаем в производство?
Кочубей (с мрачной усмешкою): Думаю, нет. Пойдем-ка, Павел Васильевич, мы с тобой лучше выпьем. Тут без пол-литры…
