Доротея (еще больше из кареты высовываясь): Послушайте, офицер, а за что вас все же взяли? Неужто за стати?! (Ехидно:) Небось за те, которые всем не показывают?!
Давыдов (красуясь перед дамами и поправляя кивер, который все время съезжает ему на глаза): Мадемуазель, вам я покажу что угодно!
Мария (неприлично хихикая): Вы в курсе, что это правнучка Луки Мудищева? Чем же вы сможете ее удивить?
Давыдов (с достоинством): Ах, мадам, в амурных делах рост не важен! Да, я не сумею выжимать чем-то гири, но разве ж дамам это все интересно?
Доротея (с восторгом): Ай да кавалер! Жаль, лицо не по форме!
Давыдов (с изумлением): Это отчего ж не по форме?! (Пытаясь поправить сидящую на нем мешком одежду:) Костюмчик подкачал, увы, моего размера у каптенармуса не было.
Доротея (скучающим голосом): У вас усы на лице. Значит, не кавалергард. Согласно последнему указу молодого царя, усы дозволено носить лишь гусарам…
Давыдов (растерянно): Это как?
Карловна (из глубины кареты – с хохотком): А ты, милай, не знал?! У молодого царя усы не растут. А посему, чтоб от своих генералов не отличаться, он всем усы запретил. Кроме гусар, они взъерепенились…
Доротея (сладким голосом): Ты, дружок, на привале к нам приходи, я тебе усы сбрею. А еще могу форму подшить. И будешь ты – по уставу.
Мария (участливо): И впрямь, приходите. Она хороша: и с ножом, и с кинжалом, и с бритвой. Так побреет, что вы потом себя не узнаете…
Давыдов (пытаясь удержать штандарт, кивер и прикрыть усы): Ну нет! Да я… Тогда я лучше в гусары пойду!
Карловна (рокоча из кареты): А и то правда. Точно – в гусары, сынок! И флаг Государыни кому другому отдай. А то ишь, что подлый змей выдумал… Ну иль Дашка тебя на первом же привале побреет.
Левенвольде (проезжая мимо): Вы нашего Дениску не забижайте! Лучший на свете кавалергард! Практически – сын полка!
Давыдов (Доротее с надеждою в голосе): А вы же не шутите? Я-то на привале и впрямь подойду. Только не бриться, а мне бы форму подшить… А то неудобно, хожу как халдей…
Доротея (внутрь кареты): Вот так его и приняли в кавалергарды! (Поворачиваясь к Давыдову:) Конечно, приходи! Обязательно подошьем!
Натура. Лето. День. Московский тракт.
Придорожная станция
Вокруг здания очередной станции как будто разбили огромный пикник. Прямо на траве разложены одеяла с подушками, на них стоят горы снеди, а посреди всего этого восседает начальник охраны Ее Величества Кристофер Бенкендорф. Особо уже никого не стесняясь, прямо у него на груди лежит и отдыхает Ее Величество Мария Федоровна. Около пары играют в карты Александр Бенкендорф и маленький Николя против Карловны с Анечкой. За спиной Коленьки сидит старенький Салтыков и мальчику тихонько подсказывает, какую класть карту. Очевидно, что маленькие Коля и Анечка под особым присмотром, и чем они старше становятся, тем все сильней по внешности они становятся похожими на Кристофера.
Рядом с этой главной группой есть другие – поменьше. В одной из них собрались великие княжны, которых развлекают немногие преображенцы во главе с Сержем Мариным. Среди этих офицеров не видим мы Аргамакова и многих из тех, кто был в ночь смерти Павла на нижней кухне, зато откуда-то взялся Михаил Воронцов – лучший друг Сержа Марина. Вокруг этой группки легкими тенями скользят «латышские кузены», которые ловко девицам и офицерам прислуживают. У соседнего куста на одеялах сидит Доротея, которая подшивает штаны Денису Давыдову, а тот за небольшой ширмой подпрыгивает и взахлеб рассказывает ей что-то весьма занимательное.
Еще чуть дальше сидят офицеры охраны Ее Величества во главе с Невельским и Оболенским вокруг братьев Дмитрия и Бориса Голицыных. В этой группе все пьют, но при этом похоже, что тут идет какое-то совещание. Камера резко поднимается выше, и мы видим, что за холмом с другой стороны от ямской станции раскинулся целый палаточный городок. Посреди него поставлен шатер, в котором огромная свита славит своего нового государя, а тот на походном троне с удовольствием принимает все почести.
Камера опять опускается вниз и зависает над небольшим пространством между передвижным палаточным городком царя Александра и уютным маленьким пикничком его матери. С обеих сторон нее есть движение и какое-то коловращение ярких пятен, а тут – жизнь будто бы замерла. Камера возвращается назад к группе великих княжон. Мы видим, как Серж Марин Михаила Воронцова негромко пытает.
Марин: И все же не пойму, что за притча? Чего ты сюда к нам пришел? Тут же – карьере конец, а там сейчас раздают синекуры.
Михаил Воронцов ( со смешком): А ты чего здесь? Пошел бы, да и прогнулся перед молодым Государем Императором…
Марин (пожимая плечами): А зачем? Через год-другой все закончится, якобинцев побьют, и поеду я на юга – в Сан-Марино. Там всегда жарко… ( С довольной ухмылкою:) Спасибо, конечно, матушке, что родила меня русским, однако же у меня всегда была опция: ежели чего, здесь плюнуть на все – и на родину предков!
Воронцов (с интересом): Что так? Ты же преображенец…
Марин (с невольным смешком): А у нас, сан-маринцев, планида такая. Наш девиз – «свобода» и «не склоняйся пред силой!». Отсюда я всегда в оппозиции. При Павле был против государя, и при Александре против останусь!
Воронцов (уважительно): Так ты у нас идейный… ( С виноватым смешком:) Хотел сказать «протестут». Извини.
Марин (с хохотом): Чего ж извиняться?! Главное, что не «прости-тут», как многие вон за этим холмом! И все ж… Ты-то чего здесь?
Воронцов (чуть помявшись): Ты знаешь… При Екатерине обер-прокурорами в Тайном были Ермоловы. Сняли всех с конфискацией. Затем, при Павле, новый обер-прокурор стал Андрей Куракин. Опять же сняли и опять с конфискацией. Теперь прочат на это место Державина. А какой из него прокурор? Значит, и его снимут с той же конфискацией. Так объясни, зачем мне искать синекуру, коль в итоге меня ждет острог и, скорее всего, конфискация?!
Марин (уважительно): Да ты, брат, философ!
Воронцов (возбужденно): Написал я все это батюшке, а он мне в ответ – молодец! Как хорошо, что ты это все уже понял. Нет ни малейшего проку ни в какой царской милости. Надобно свои собственные средства и свое дело иметь, и тогда никакой царь не страшен.
Марин (оторопело): Во дает! Да ты «протестут» куда почище меня! И что же он предложил?
Воронцов (сухо): Папенька советует развивать свой гешефт. Сам он уже тридцать лет живет в Англии и знает там все входы и выходы, так что поможет. Однако же вся торговля на Англию нынче под Рижско-Дунайскою монополией. Стало быть, надо проситься к ним как младший партнер. А Рижско-Дунайская фирма – это Барклай с Эльзой Паулевной. И что сие значит? (Воздевает вверх указательный палец.) А сие значит – мое место здесь. Лучше синица в руке, чем голубь на голову.
Марин (с легкою завистью): Ну ты даешь! Мне бы так же, как ты, ясно думать! А то ни фига я не понимаю в расчетах и прочем планированьи. Стало быть, все не так, как оно кажется? Много народу там, много слов, но притом денег, думаешь, совсем не будет?
Воронцов (задумчиво): Похоже, что так. Там слова и надежды. А деньги – здесь. Я сделал выбор. И отец мой выбор поддержал и одобрил.
Камера снова переходит на соседнюю группу, в которой егерские офицеры мрачно слушают братьев Голицыных.
Борис Голицын (запальчиво): А я ему говорю: так нельзя! А он мне: «Уймись, горячка, ты ж ее старший сын. Откажешься от всего со мной за компанию, и деньги она раздаст нищим. С нашей маменьки станется». Ну я и… А что бы вы сделали?
Невельский (сухо): Все верно сделал. Кто ж знал, что она так решит?
Дмитрий Голицын (с отчаянием): Я должен, я обязан был что-то подобное предполагать. Слушайте, ведь выплаты вдовам из полка Ланского должны были быть небольшие. Там и вдов-то немного, ибо многие офицеры всю жизнь холостые. Однако маменька на мою просьбу практически вызверилась. Все кричала, что мы Рюриковичи, и она не даст мне пустить все наше древнее состояние по ветру. В толк не возьму, какая муха ее укусила?
Оболенский: Муха-то известно какая. Из Голицыных. Нынешний царский фаворит Александр маленький – слыхал, что откалывает? Заказывает постоянно жестяные банки по новомодному способу Николя Аппера, и они к нему на стол попадают как свежие. Вообразите – дыни с клубникой из Франции! Стоимость каждой баночки такая же, как ста крепостных! Неудивительно, что его ресурсы затрещали по швам! Так он твоей мамке повадился рассказывать про тайны трех пирамид и три карты. Она его как послушает, так и выпишет вексель. А на другой день впадает в тоску, что столько деньжат ни за хрен собачий да коту под хвост! А тут еще ты со своею раздачею пенсий.
Борис Голицын (с яростью): Ну вы сравнили – дыни в консервах и пенсии для наших вдов, потерявших кормильцев в Швейцарии!
Невельский (сухо): По утверждениям Павла, все они были дезертиры и предатели Родины. Я знаю, вы знаете, что это не так, однако Швейцария сейчас под французом, и это всего лишь наши слова против мнения покойного императора. Или вы мне поручитесь, что ни один из наших солдат сейчас где-то в тамошних горах от войны под подолом швейцарки не ныкается?!
Оболенский (мрачно): Всякое на войне-то случается. Будь та земля под нашими, мы б пошли да проверили, а пока назад Швейцарию не возьмем – все это фактики в мире галактики… Недоказуемо!
