Георг: Это был подлый удар всем нам в спину! Я клянусь, что не успокоюсь до тех пор, пока французский король своей головой не заплатит мне за это предательство! Отныне мы сделаем все ради свержения этой подлой и преступной монархии, а также всех их еврейских и шотландских приспешников!
(Пленка идет со все более сильными хрипами, с полосами и помехами, как в конце роликов старых фильмов.)
Павильон. Лето. Утро. Рига. Дом градоначальницы
Перед нами огромная ваза с прекрасными розами. С двух сторон вазы навытяжку стоят охранники в черном с элементами красного и белого. Над вазой огромная эмблема красной розы на белом поле, которую держит в копытах вставший на дыбы черный жеребец. С улицы раздается радостный колокольный перезвон. Мимо и вокруг вазы в неприметную дверь идет Барклай. Охранники при его виде отдают ему честь. Посреди кабинета огромный макет Риги и рижской крепости. Вокруг макета бродят Шарлотта и Эльза. Шарлотта явно на сносях и поэтому в платье распущенном. Эльза в строгом платье следует за нею по комнате как ниточка за иголочкой. Шарлотта в сильном возбуждении и восторге. При виде Барклая она всплескивает руками и почти кричит от радости.
Шарлотта: Вы слыхали?! Прекрасные новости! Французы давеча подло напали на англичан!
Барклай (с глубоким поклоном): Так точно, миледи. Отныне Бурбоны для всех вне закона. И я думаю, что все теперь этим воспользуются, ибо природные короли держат слово и так не обманывают. Однако не возьму в толк, что нам с того?
Шарлотта (небрежно отмахиваясь): Я не об этом. Я о том, что вы же Барклай и, стало быть, родня недавно свергнутым Стюартам, а я фон Шеллинг и родня давним Тюдорам. Безумный Георг ищет по всей Англии заговоры, и мы с вами для него первые враги – заговорщики!
Барклай (разводя руками): Да, он безумен и враг и вашим и моим родственникам. И я понимаю, что будут репрессии. И это – прискорбно. Я не понимаю, в чем повод для радости?!
Шарлотта (чуть не подпрыгивая): Ну, Михаил Богданович, ну сами подумайте. Наши семьи враги немцам Ганновера, которые нынче правят всем в Англии. Тетка моя помогла восстанию в Америке именно из-за этого! Так давайте дадим в Англии повод считать, что от нас ветер дует, и тогда они сами погонят наших и ваших из Сити именно в нашу сторону.
Барклай (приходя в возбуждение): Прекрасно! И раз мы спасители, не будет вреда попросить чуток за спасение! Но тут надо все рассчитать, с кого брать и сколько. Кому из нас лучше бы разговаривать?
Шарлотта: Ну, конечно же, вам, Михаил Богданович! Вы же мужчина. А я… Мне рожать со дня на день. Все поймут, почему я с ними общаться отказываюсь. А пойдет что не так, я скажу тетке, что вы меня не так поняли, а сами мы ни о чем таком и не думали.
Барклай (потирая руки): Да, так точно. Вы уж постарайтесь, суммы будут огромные, а тайный приказ не спит…
Шарлотта (кладя руку Барклаю на рукав камзола): Ах, друг мой! На эти деньги мы выстроим пороховой завод, откроем университет в Дерите – все, как и хотела тетушка-венценосица. Она будет счастлива. Идите и ни о чем не тревожьтесь.
Барклай кивает и с одушевлением выходит из комнаты. Верная Эльза, обнимая госпожу, восклицает.
Эльза: Как вы все прекрасно придумали! Мы построим и завод, и университет, и лаборатории! Местным девицам отсюда не придется теперь на сторону уезжать, чтобы устроиться на службу в Санкт-Петербург. Им будет легче здесь у нас выйти замуж. Как вы все прекрасно придумали!
Шарлотта (со странным взглядом на Эльзу): Да, я знаю. Прикажи-ка отныне всякий шаг Барклая учитывать. Все же деньги мимо казны пойдут тут немалые. А заодно пусть следят, чтобы и мимо нашего кармана ничего не прошло. Знаю я всех этих хоффакторов, руки у них всегда шаловливые.
Эльза (без малейшего изумления): Все сделаем. Ни один фунт и гульден не пройдет незамеченным. Каждую неделю мой доклад по Барклаю на столе у вас будет. Я правильно поняла, что все договоры пусть теперь он подписывает?
Шарлотта (с деланным вздохом): Разумеется, ведь я в положении. Пока мы не построим первый военный завод, чтобы я оправдалась пред теткою, ни с кем из беженцев разговаривать я не намерена.
Павильон. Утро. Рига. Ратуша
В комнате за огромным письменным столом сидит молодой Барклай. Он что-то пишет. Слуга распахивает дверь, и появляются посетители. Их человек шесть-семь, все они в самых разных и при этом дорогих и чистых одеждах, причем в облике у всех них есть что-то семитское. Старший из делегации низко Барклаю кланяется.
Исаак из Йорка: Добрый день, вы согласились нас принять, и мы рады…
Барклай (продолжая писать): Ближе к делу. У меня мало времени.
Исаак из Йорка (с чувством достоинства): Я – Исаак из славного Йорка, пограничного города со страной моих предков – Шотландией, откуда происходит родом и ваш предок. Я всю жизнь воевал с нашими врагами – католиками. Равно как и ваш предок. Мой дед притом был такой же Hoffaktor, как и ваш предок. Мы прибыли к вам, потому что английский король объявил нас «врагами короны». Я всю жизнь воевал с Францией, Австрией и Испанией и скорей сдохну, чем попрошу у них хоть бы корку хлеба на пропитание. В Пруссии мы, как евреи, сейчас вне закона. В Петербург мы не смеем, ибо из-за событий в Америке есть указ не допускать нас в страну. Госпожа ваша носит английскую Розу и наша сестра по крови. Вы носите шотландский Чертополох и наш брат по крови. Припадаем к вашим ногам и смиренно просим принять нас в страну и дать нам защиту с опекою. Ваши роза и чертополох для нас – много стоят!
Под эти слова все посетители встают перед Барклаем на колено и протягивают ему свои шпаги. Тот сперва не знает, что вымолвить, а потом молча крестит всех посетителей. Камера выезжает за спины посетителей и оказывается в коридоре Ратуши. Там море людей в ермолках и пейсах, которые все смотрят в комнату, вытянув шеи и склонив головы, с надеждой прислушиваясь к тому, как решается их судьба.
«Отечество в опасности. К оружию, граждане!»
Кадры, похожие на кадры старой хроники. На них лава всадников с крыльями за спиной. Над всадниками развеваются польские флаги и католические кресты. Видны горящие деревни, на камеру показаны вереницы виселиц, на которых повешены обычные латыши. Крупно показаны польские ксендзы, которые срывают с ворот церкви прямой крест лютеран. Эти кадры сменяются видом тронной залы Зимнего дворца, на заднем плане Екатерина Великая, ее министр иностранных дел Панин объявляет.
Панин: В последние дни мы обеспокоены тем, как развиваются события в Прибалтике. Польские и литовские инсургенты Костюшко, бежавшие в нейтральную доселе Курляндию, в последнее время принялись нападать на лютеранское населенье Лифляндии. При этом уничтожаются лютеранские кирхи, происходят убийства пасторов и казни мирных людей. При попытках преследования католических банд они немедля уходят на сопредельную сторону. Ее Величество заявляет курляндскому герцогу официальный протест и официально предупреждает его, что в случае продолжения политики потачек польско-литовским мятежникам мы будем вынуждены считать Курляндию стороною конфликта и оставляем за собой право действовать в ее отношении, как в отношении противника!
Картина меняется видом Сан-Суси, дворца королей Пруссии. В кадре престарелый Фридрих Великий на троне, и перед ним его новый секретарь фон Рапп.
Фон Рапп: Мы – Король Пруссии – милостью Божией избраны защищать весь немецкий народ от внешних напастей. Как нам стало известно, польские мятежники и бунтовщики напали на родственное нам, немцам, населенье Лифляндии. Пруссия, как защитница и надежда всех немцев, не может стоять в стороне и готова оказать посильную помощь Российской Империи в обуздании диких поляков, ненавидящих все немецкое. Зиг хайль!
Картина снова меняется – теперь это французский Версаль. Король Франции Людовик Шестнадцатый восседает на двойном троне рядом с Марией-Антуанеттой. Перед ними французский премьер Морепа.
Морепа: Безумный прусский король опять сорвался с цепи и шлет свою помощь России, где возникли очередные трения между покорными русским местными лютеранами и дружественными нам католиками. Французская корона желает заверить курляндского герцога, что мы сделаем все возможное, дабы защитить его маленькую страну от соединенной русской и прусской агрессии! Все малые страны Европы должны знать, что получат от нас посильную помощь во имя их прав и всеобщего гуманизма!
Картина еще раз меняется – теперь это английский парламент. На троне безумный король Георг Третий, который сосет детскую соску. Вместо него на трибуну поднимается лорд-канцлер Норт.
Норт: Французские предатели и изменники, нарушители всех и всяческих договоров опять взялись за свое. (Возмущенные крики в зале.) Теперь они поддерживают бунтовщиков, изменников и убийц польского корня против своих новых и законных прусских и русских владетелей. Как нам стало известно из достоверных источников, французская корона нынче послала в Курляндию военной помощи оружием, амуницией и боеприпасами на двести тысяч золотых луидоров. (Гневные крики в зале, похожие на крики отчаяния.) Нам нечем ответить на этот акт бесстыдной агрессии, кроме наших рук и наших сердец. (Одобрительный гул и свист.) Очень многие члены двора и офицеры из армии и флота в последние дни покинули нас, дабы дальше воевать с Францией. Его Величество поэтому объявляет, что все, кто участвует в защите нашей веры в далекой Лифляндии, отныне все еще считаются нашими подданными, а высочайшим эдиктом их переезд считается отправлением на военную службу вне пределов империи. (Оглушительный топот в зале и одобрительный вой.) У всех них остается их святая обязанность уплаты налогов в казну. Если они продолжат платить, их переезд не считается ни изменою, ни предательством. Увы, у нас нет лучшего способа остановить безумную Францию, помимо того, что мы пошлем наших сынов воевать с этой гадиной…
