Раевский (аж поперхнувшись): Погодите! Вы сказали, что судьба у нас с ним одна, но подробности при этом обратные. Ума не приложу, как должна тогда моя судьба выглядеть…
Ленорман (сухо): Вы, напротив, будете служить верой и правдой своему Императору. Но в отличие от кузена вас при этом ославят предателем. Вас убьют, как предателя…
Раевский (бледнея): То есть как? По приговору суда?
Ленорман (делая неопределенные движения рукой): Этого я не сказала. Карты говорят, что вы будете верны Императору, но при этом кто-то еще убьет вас, как предателя. (Снова делая нетерпеливое движение рукой:) В общем, потомки обоих вас будут помнить как героев и патриотов Отечества…
Павильон. Весна. День. Париж.
Салон мадемуазель Ленорман
Смех. Из гостиной Ленорман выходят очередные русские офицеры, громко обсуждающие услышанные от нее предсказания. Другие, ожидающие своей очереди, с интересом предсказания выслушивают, над «всем этим бредом» посмеиваются, однако не уходят из очереди. Судя по эполетам, давно прошли генералы с полковниками, настал черед молодых, младших офицеров, в прошедших войнах никак не прославившихся. Вот один из них заходит в кабинет к Ленорман.
Муравьев-Апостол: Капитан Сергей Муравьев-Апостол. Адъютант генерала Раевского…
Ленорман (начиная снова раскладывать карты): То есть вы – родня тому Раевскому, что у меня уже был?
Муравьев-Апостол (сухо): Вовсе нет. Мы, Апостолы, были в прежние времена гетманы Правобережной Украины. (Чуть помявшись:) До той поры, пока не захватили нас клятые москали! Раевские и прочие Ермоловы, да Давыдовы против нас – так… шушера…
Ленорман (странно взглянув на гостя): При этом эта «шушера» уже с генеральскими эполетами, а потомок гетманов – простой капитан. Как занятно. Я думала, что в России чин прямо связан со знатностью.
Муравьев-Апостол (нервно бледнея): Все это временно. Мы, Апостолы, еще свое слово скажем! Посмотрим еще, чей будет верх! (Взрываясь:) Вы же сами видите, что происходит в русской армии. Наверх идут одни только немцы или сплошь москали…
Ленорман (с интересом): А вы, стало быть, не москаль…
Муравьев-Апостол (сухо): Нет. По рождению я питерский. Но вплоть до 1809 года жил и воспитывался у вас здесь, во Франции. Моя мечта – сделать мою Украину второй Францией!
Ленорман (аж поперхнувшись): То есть как?! Ваша же Екатерина приказала всем русским из Франции срочно выехать…
Муравьев-Апостол (желчно): Эта немецкая сучка лишила меня и моих родителей нашей Родины. Мы не покорились старой образине. Мы – потомки гетманов, а не холопы немецкой кабатчицы! Ее приказы нам не указ!
Ленорман (невинным тоном): Занятно. И что же такого случилось в 1809 году, что вы вдруг почувствовали себя сильно русским?
Муравьев-Апостол (неохотно): Наполеон Бонапарт и царь Александр объявили в Эрфурте о вечном союзе России и Франции. Это значило, что русские отныне «естественные друзья французов», и всех русских эмигрантов в Париже тут же стали забривать во французскую армию. Мы насилу успели бежать.
Ленорман (со странной усмешкой): Ах, вот оно что… То есть вы не попали на все предыдущие войны… Но хотя бы в войне 1812 года принимали участие?
Муравьев-Апостол (злобно): К нам, западенцам, у москальских начальников никогда не было большого доверия. Поэтому я больше все по тылам… А потом дурная звезда. Я был адъютант Ожаровского, которого в самом конце войны недобитки Нея наголову разбили под Красным… С той-то поры ко мне и приклеился ярлык «невезучего». А там – все одно за другое цепляется…
Ленорман (сухо): Ну что ж, суть вашего гороскопа мне стала понятнее. (Чуть подумав:) Вы знаете, я не хочу вам рассказывать то, что мне говорят карты.
Муравьев-Апостол (со злостью): Это что же получается – ущемление прав малых народностей? Нет уж, скажите! Мною за это гадание были большие деньги уплочены!
Ленорман (явно раздражаясь): Простите, мое гадание вам не понравится!
Муравьев-Апостол (с нажимом): Тогда верните мне мои деньги! Шарлатанка!
Ленорман (с яростью): Вас по приговору суда повесят. Под барабанный бой, как изменника!
Муравьев-Апостол (торжествующе): А вот и врете! Я военный, а военных в России не вешают! Только расстрел!
Ленорман (ядовито): Поверьте, для вас эти москали сделают исключение!
Павильон. Весна. Вечер. Париж.
Салон мадемуазель Ленорман
Какие-то крики, шум и ругань в гостиной. На пороге комнаты для гадания грудь в грудь столкнулись вольноопределяющийся граф Федор Толстой и адъютант царя Польского Михаил Лунин.
Федор Толстой: Позвольте, сейчас моя очередь!
Лунин (наглым тоном): Зато я – старший по званию!
Федор Толстой (с угрозою в голосе): Милостивый государь, вы что, на дуэль нарываетесь?!
Лунин ( с вызовом в голосе): Молчать! Не то прикажу на конюшне вас выпороть!
Федор Толстой (с яростью): Да я ж тебя, гниду…
Лунин (громогласно): Господа, нижний чин угрожает мне, офицеру, рукоприкладством! Обратите внимание, не я первым начал!
Ленорман (появляясь из гадальной): Господа, прошу не шуметь. (Федору Толстому:) Пропустите товарища, он явно на скандал нарывается, а вы будете во всем виноватый. Я приму вас чуть позже.
Федор Толстой (недобро посматривая на Лунина): Вы хозяйка. Подчиняюсь вашей воле…
Лунин (насмешливо): А то! Знай, солдат, свое место! (Проходя за Ленорман в ее комнату и начиная говорить с ажитацией:)
Я нисколько не верю в ваше гадание. Серега Муравьев давеча всем рассказывал, что его, боевого офицера, по вашим словам, повесят! Лютый бред! Однако расскажите и мне. Цыганки мне говорили, что я когда-нибудь умру не своей смертью. Нагадайте-ка мне тоже повешение! Мечтаю уйти красиво – под барабанный бой, средь каре…
Ленорман (к картам даже и не прикладываясь): У вас очень дурная аура. Цыганки были правы, вам суждено умереть не своей смертью… Вы дуэлянт?
Лунин (со смехом): Воистину так. Вы не поверите, весь в шрамах! Зато на войне – ни единой царапины!
Ленорман (со странным выражением лица): Занятно. И много народу вы на дуэлях убили?
Лунин (с искренним изумлением): Зачем? Я же не хочу никого убивать! Зато сама дуэль! Это так красиво! Мы вдвоем на рассвете, и солнце падает на наши одухотворенные лица и на волосы, откинутые со лба! И мы все такие – на стиле!
Ленорман (сухо): Что ж… Слушайте мое предсказание. Вас ждет участь более страшная, чем публичная казнь или виселица. Это произойдет ночью. И вы молить будете о скорой смерти своих убийц и мучителей. Но не дождетесь ни быстрой смерти, ни восхода солнца…
С этими словами девица Ленорман быстро выходит из гадальной мимо обомлевшего Лунина и подсаживается в комнате ожидания к понурившемуся Федору Толстому. Она кладет руку ему на плечо и тихо спрашивает.
Ленорман: Ваша аура в сто раз страшней, чем у этого… И все же вы по моей просьбе уступили ему свою очередь. Скажите… Нет. Лучше ответьте мне, ведь вы – наемный убийца?!
Федор Толстой (хрипло): Да. Был по молодости такой грех… Сызмальства на дуэлях не получал ни единой царапины… Ну и… Денег в доме никогда не было. Стал подряжаться… За толику малую отправлял врагов нанимателей на тот свет.
Ленорман (дрогнувшим голосом): И много было таких? Не по личной злобе, а за деньги?
Федор Толстой (тихо): Одиннадцать душ… Ты понимаешь, друг у меня был – бунтовщик, убийца и висельник. Так он, как случилось нашествие, первым волонтером пошел бить Антихриста. И погиб у меня на руках… А я все думаю, и мысль прогнать не могу, – ежели б те одиннадцать, что я за деньги убил, да какими бы сволочами и козлами они б ни были, в тот день стояли бы со мною и дядькой Корнеем в Утицком лесу… Вдруг дядька Корней тогда бы и выжил, а?!
Ленорман (целуя Толстого в лоб): Я поняла. С такой, как у вас, страшной аурой и не убить подобного наглеца… Однако за все в этой жизни надо платить…
Федор Толстой (срешимостью): Я готов. Что мне делать-то?
Ленорман (пожимая плечами): Это мне неведомо. Однако за каждую отнятую ради корысти жизнь будет вами жизнью заплачено.
Павильон. Весна. Вечер. Эйтин. 5
Замок Петера Людвига. Столовая
В столовой открывается дверь, и на пороге появляется сын короля Вюртемберга – Вилли-Нилли. Войдя, Вилли-Нилли близоруко оглядывается. В столовой он не один. У окна черной тенью стоит невестка Петера Людвига – Государыня Русской Ганзы Екатерина Павловна. При ее виде Вилли-Нилли испуганно роняет свои бумаги.
Вилли-Нилли: Простите, сударыня… Я ищу вашего свекра… Не ожидал вас увидеть. А отчего такой траур? Мы врага вот-вот победим!
Екатерина (с чувством): Ах! Я поклялась не снимать с себя черного, пока нога врага топчет Святую Русь! И я в трауре по моему покойному мужу. Ах, Гриша, на кого ж ты меня вдруг покинул?!
Вилли-Нилли (нервно): Так ведь… Враги вроде бы уже давно не в России. И со дня смерти Григорий Петровича прошел уже год.
По идее, траур должен…
Екатерина (прерывая, пылко): Да что ж вы в этом всем понимаете, чернильная вы душа! Вам бы лишь смотреть в ваш гроссбух да считать ваши циферки! Я не сниму черного, пока враг не будет побежден и разгромлен! И вообще…
Вилли-Нилли (пожимая плечами): Простите меня… Черное вас, конечно, стройнит, но вам было бы больше к лицу ваше бело-красное платье. В нем вы такая красивая…
Екатерина (меняя тон): Вы уверены? Кстати, князь Гагарин тоже мне советовал отказаться от черного… Как странно. Я думала, черное мне к лицу…
