Елизавета (с восторгом): Прекрасно! Но давай тогда посетим Жозефину. Она мне должна объяснить, как здесь и что. И самое главное – как тут всякие шкафчики открываются. А то я, не поверишь, все ногти уже обломала, пытаясь здесь все осмотреть…
Александр (устало): Да, душа моя, будет все, как ты захочешь…
Натура. Весна. Вечер.
Дворец Мальмезон под Парижем. Садик
Государь Александр везет на кресле с колесиками бывшую жену Наполеона Жозефину Богарне. Та в совершенно растрепанных чувствах и весьма картинно сопливится.
Жозефина (со всхлипом): Ах, представьте, сударь мой, сие сенная болезнь! Почти такая же, как у вашей маменьки. Что-то каждую весну так цветет, что я аж дышать не могу! Скажите, друг мой, зачем вы меня вывезли в сад? Неужто нельзя было поговорить в моем доме – на людях?
Александр (вкрадчиво): Дорогая, на свете есть вещи, о которых нашим слугам знать вовсе не надобно… Особенно про нашу царскую жизнь!
Жозефина (сразу пугаясь): Ах, вот вы о чем… Но, клянусь, это не моя тайна. Я про насилие над Шарлоттой Французскою и мальчиком услыхала буквально на днях. Но это совершил Робеспьер, я о подробностях ни сном ни духом…
Александр (задумчиво): А что, у Робеспьера был сын? Это мысль! Нам как раз нужен якобинский… (чуть помявшись) почти король, ну, в общем, наследник Конвента, именем которого мы смогли бы отменить грядущую реституцию…
Жозефина (явно нервничая и сконфуженно): Боюсь, младенчика удавили прямо на руках его матери. Именно тогда Шарлотта Французская умом и тронулась. Но то были не мы, а термидорианцы какие-то!
Александр (сразочарованием в голосе): Удавили? Как жаль. Из этого могла бы выйти неплохая интрига. Голова мальчика могла много стоить… Впрочем, я хотел вас спросить не о том…
Жозефина (оживляясь): Кстати, если вам нужен мальчик, так у меня для вас другой есть. Сын казненного Людовика Шестнадцатого – Людовик Семнадцатый! Представьте, а вот он не погиб!
Александр (с удивлением): В самом деле? И как же ему удалось спастись из узилища?
Жозефина (с игривостью): А вы не поняли? Именно ради спасения малолетнего Людовика его старшая сестра Шарлотта и решилась этому кровавому Робеспьеру во всем соответствовать! А он в те дни был во Франции – царь и Бог! Мальчишку легко подменили в камере. (Долго ждет, пока Александр думает над ее словами, но затем не выдерживает:) А о чем вы хотели поговорить?
Александр (небрежно): А?! Да нет, пустое… Герцог Баденский от своей жены, вашей дочери Стефании Богарне, вдруг узнал, что вы, пока жили в Трианоне, сыскали там знаменитые подвески Марии-Антуанетты, но потом снова их спрятали. Моя жена услыхала и захотела на столь изумительные подвески хотя бы одним глазком посмотреть…
Жозефина (с возмущением): Стефания что-то сболтнула этому высокомерному долдону? Да нет, какая-то ерунда! В глаза я этих подвесок не видела!
Александр (вскипая): Не забывайтесь! Помните, кто я и кто вы! Если будете упорствовать – на дыбе все расскажете! Вам понятно?
Жозефина (показывая язык): Да пошел ты!
Александр (резко отталкивая от себя кресло-каталку Жозефины): Даю на размышление три дня! А после – или вы мне отдаете подвески, или же – дыба!
Жозефина (с вызовом): Ути-пути, какой мы страшный!
Государь в ярости поворачивается и почти выбегает из садика. Жозефина вскакивает из своего кресла и бежит в дом. Там ее встречают перепуганные слуги.
Жозефина: Жюль, Гастон, готовьте мне ванну! Ах, как же хочу я помыться после разговора с подобным ничтожеством!
Служанка Марселина (с ужасом): Он что, вас трогал?
Жозефина (со слезами на глазах): Обещал меня мучить на дыбе, ежели я не исполню все его требования! А я не могу!
Павильон. Весна. Утро. Париж.
Тюильри. Покои Александра
Дверь в спальню Александра с треском распахивается. На пороге спальни стоит белая как мел Государыня Елизавета, которая дрожащими губами еле слышно бормочет.
Елизавета: Алекс, сделай же что-нибудь! Ты меня обязан спасти!
Александр ( с неудовольствием, потягиваясь в кровати): Душа моя, на тебе лица нет. Кто тебя так напугал?
Елизавета (хрипло и в совершеннейшем ужасе): Ты же сказал мне, что Жозефина через три дня все расскажет. И вот я ни свет ни заря приезжаю к ней в Мальмезон и начинаю искать. А вокруг тихотихо, все как будто вымерло… Я захожу в спальню, а она там и… холодная… А я как раз перед этим разгребла все ее ящики… А тут еще слуги… Я испугалась, закричала и убежала… Сделай же что-нибудь!
Александр (небрежно): Совершенная ерунда. Пусть туда поедет Санглен. Он у нас дока по всему щекотливому… Кому заткнет рот, кого припугнет, вот все и сладится. Думаю, дело не стоит и выеденного яйца!
Павильон. Весна. Вечер. Париж.
Тюильри. Столовая
В залу, где царственная чета ужинает, вихрем врывается князь Голицын. Он с испугом оглядывается и бормочет.
Голицын: Вот вы здесь кушаете, а в Париже – волнения! Улицы все гудят! В Гранд-опера и «Франс Комик» срочно изменили репертуар. Везде ставят Шекспира – «Антония и Клеопатру»!
Александр (хмурясь): Прости, Сандро, ты себя со стороны хоть когда-нибудь слышишь?! При чем здесь Шекспир и всенародное возмущение?! Да и вообще – плевал я с горы на всех этих французишек! Моя армия в случае чего мигом их успокоит.
Голицын (судорожно): Ты не понимаешь, мин херц, даже в нашей армии разброд и шатания. По твоей милости императрица Жозефина с собою покончила! Приняла яд, так как ей вроде гадюку нашли, но та кусаться отказывалась. Париж не Египет, и гадюки тут не такие кусачие!
Елизавета (невинным тоном): Не поняла… Она что, умом тронулась от национального поражения?
Голицын (не обращая на Елизавету внимания): Прости уж, мин херц, меня в Мальмезон ты с собою не брал, так что я знаю все лишь со слов ее слуг. А они говорят, что ты дал Жозефине лишь три дня подготовиться. Ну, там, чтоб подмыться, а после, мол, на сеновал или же в будуар, я не в курсе. А коли откажется – посулил ей дыбу и пытки. Так Жозефина всех слуг собрала, сказала, что лучше смерть, чем твоя постель, – ну и все.
Александр (растерянно): Погоди, Сандро, ты мне какие-то сказки рассказываешь… Делать мне нечего… Я и не думал требовать от старушки женских прелестей!
Голицын (пожимая плечами): Ну, не знаю, мин херц! Ты с таким хитрым видом от нас уезжал. Все говорил, что там прекрасные парники и клубника уже с марта растет, вот ты и отправился к Жозефине – полакомиться. Насчет клубнички. У нас весьма однозначно все тебя поняли. А «отправиться по клубничку» с твоей легкой руки стало уже крылатою фразой.
Александр (с легким отчаянием): Да как ты не понимаешь, Сандро! Дело было секретное и государственной важности! Видишь ли…
Елизавета (с вызовом): Брат мой, герцог Баденский, с неделю назад проболтался, что невестка моя Стефания Богарне как-то сказывала, что мать ее Жозефина отыскала-таки в секретном отделении в каком-то шкафу Трианона знаменитое колье Марии-Антуанетты, с кражи которого и началась вся Французская революция. А потом она его снова спрятала, а забрать из тайника не успела, ибо Бонапарт с ней развелся стремительно и ее сразу в Мальмезон выселили. Я от этой вести спать не могла. Перерыла вверх дном Трианон, где вроде бы колье было спрятано, и Тюильри, откуда Жозефину силою выселили. Ни следа!
Голицын (озаряясь понимающею улыбкой): А когда вы ничего не нашли, ты, стало быть, мин херц, принял весь удар на себя! Так вот зачем ты в Мальмезон-то отправился!
Александр (с облегчением): Ну конечно! Я, собственно, и дал Жозефине три дня на то, чтобы она нам отдала сворованное Марией-Антуанеттой колье!
Голицын (начиная невольно посмеиваться): А чтобы комар носа не подточил, вы с нею делали вид, что говорите исключительно про пылкие чувства, в общем – лямур и тужур…
Александр (задумчиво): Разве? Ну… Может быть… (Явно смущаясь присутствием жены:) Я, право слово, не хотел выглядеть как скупщик краденого, так что, возможно, на словах перед слугами я и представлялся чуть более пылким, чем следовало. (Поворачиваясь к Государыне:) Однако поверь мне, мой свет, ничего скабрезного…
Елизавета (с претензией): Ну как же, душа моя… Ты везде любишь распустить слух, какой ты у меня в постели гигант да герой… Эх ты… Голицын (сухо): Прости, мин херц, но от великой любви дамы не травят себя и не вешаются. Боюсь, что картина в глазах всего мира выглядит весьма неприглядною. Теперь-то ты понимаешь, почему все в Париже и Лондоне срочно кинулись посмотреть трагедию про то, как траванула себя Клеопатра…
Александр (жалобно): Ну и пусть! Я же ведь ни при чем!
Павильон. Весна. День. Париж.
Мальмезон. Комнаты Жозефины
В опустелом доме Жозефины гулко и мрачно. За стеной кто-то плачет. По спальне покойной бродят Чернышев и Дмитрий Голицын и все там осматривают. Рядом с ними заплаканные слуги Жозефины – Гастон с Марселиной. Голицын их терпеливо расспрашивает.
Дмитрий Голицын: Итак, вы сами, своими глазами, не видели, как ваша госпожа приняла яд?
Гастон (угрюмо): А вы, ежели что, небось собрали бы толпу поглядеть, как себя травите? Любое животное уползает помирать в потайной уголок! Никто не убивает себя на людях!
Чернышев (разглядывая корзинку с гадюками): Позвольте, но ведь змей она прикладывала к своей груди при свидетелях?
Марселина (рыдая взахлеб): Все так… Ы-ы-ы! При нас!
