Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. III (страница 14)

В это время в подмосковный стан стали поступать дурные вести: Запорожцы, бывшие с Хоткевичем, отделились от него и напав на Вологду, «безсовестно, изгоном», дотла выжгли её и разграбили. Появился слух, что Хоткевич хочет прислать отряд для нападения врасплох на подмосковные рати, вследствие чего русские воеводы приказали всему воинству делать ограду-плетеницу и копать большой ров на полуострове, образуемом Москва-рекой в Замоскворечье, от одного берега до другого.

Казаки по-прежнему испытывали нехватку во всём необходимом, глядели со злобой на земских людей, хорошо снабжённых заботами Кузьмы Минина. Это старое недовольство так и не угасло и, скорее, являлось выражением прежнего противостояния олицетворений: Земщины – промосковских, боярских настроений; казаков – тушинского, пронародного движения. Православие же оставалось общим неколебимым фундаментом.

22 октября казаки взяли приступом Китай-город. Поляки заперлись в Кремле и держались в нём ещё месяц. Но ввиду крайней нужды в продовольствии, они «повелеху боярам своих жен и всяким людем выпущати из города вон»130. Озабоченные за судьбы своих семей, бояре отправили к Пожарскому и Минину просьбу, чтобы они приняли их под свою защиту. Те, конечно, обещали. «Князь Дмитрей же повеле им жен своих выпущати и пойде сам и приять жены их чесно и проводи их коюждо к своему приятелю и повеле им давати корм. Казаки же все за то князь Дмитрея хотеша убити, что грабить не дал боярынь»131. 26 октября сдался кремлевский гарнизон.

Во второй половине ноября «Литовские ж люди, видя свое неизможение и глад великий, и град Кремль здавати начаша»132. Они вступили в переговоры с Пожарским, прося о даровании им жизни, «полковником же и рохмистром и шляхтам чтобы итти ко князю Дмитрею Михайловичю в полк Пожарскому, а к Трубецкому отнюдь не похотеша итти в полк»133. Затем последовала сдача Кремля. Сперва из него были выпущены бояре, в их числе князь Ф.И. Мстиславский и совершенно больной Иван Никитич Романов, хромой и с отнятой рукой, что случилось с ним ещё в времена Годунова; вместе с Иваном Никитичем вышел из Кремля и его юный племянник Михаил Фёдорович, сын Филарета Никитича, а также бывшая супруга последнего, инокиня Марфа Ивановна. Видевшие выходящих бояр казаки хотели накинуться и их ограбить, но были удержаны земскими людьми. Освободившись от польского плена, Марфа Ивановна с сыном Михаилом направились в Кострому, свою семейную вотчину, где их впоследствии найдёт посольство избирательного собора.

На следующий день сдались поляки. Струсь со своим полком достался казакам Трубецкого: они ограбили их и многих убили. Поляки же, доставшиеся Пожарскому не были никем тронуты.

27 ноября нижегородское ополчение, от церкви Ивана Милостивого на Арбате, и казаки от храма Казанской Богородицы за Покровскими воротами, двинулись двумя крестными ходами в Китай-город в сопровождении множества московских людей. Оба крестных хода сошлись на Красной площади, у Лобного места, где Троицкий архимандрит Дионисий начал служить молебен. В это время у Кремля показался третий крестный ход, выходивший через Спасские ворота: архиепископ Архангельский Арсений с кремлевским духовенством, чтобы встретить своих освободителей, подняли икону Владимирской Божией Матери. Русский народ рыдал от радости.

После молебна на Лобном месте все двинулись с крестами и образами в Кремль, чтобы отслужить обедню и молебен в Успенском соборе «Пречистой Божией Матери», по русскому традиционному мировоззрению, являющейся заступницей Русской Земли. «И здесь, – говорит С. Соловьев, – печаль сменила радость, когда увидели, в каком положении озлобленные иноверцы оставили церкви: везде нечистота, образа разсечены, глаза вывернуты, престолы ободраны; в чанах приготовлена страшная пища – человеческие трупы»134. Другими словами, мерзость, допущенная Богом, ибо, если русские не хотят видеть своего духовного зловония, если их церковные иерархи упорно не понимают, что своим ядом они отравляют душу народа, Бог, через нашествие врагов, наглядно, что называется, ткнув носом, через символический перенос, – не надо иметь большого ума, чтобы этого не понять, тем более церковникам, – сам указал им на их демоническое нутро – в самом центре их мироощущения, сердце религиозности, символа православия, для поедания варились человеческие тела, точно так же как в мирное время православные священники творят в душах людей преисподнею; церковь же Бога – не пристанище сатаны. (Удивительно, даже вполне образованный человек, академик С-Петербургской АН, православный Соловьёв, причислил католиков к иноверцам). Летопись передаёт: «Сидение ж их бяше в Москве таково жестоко: не токмо что собаки и кошки ядяху, но и людей Руских побиваху. Да не токмо что Руских людей побиваху и ядяху, но и сами друг друга побиваху и едяху. Да не токмо живых людей побиваху, но и мертвых из земли раскопываху: как убо взяли Китай, то сами видехом очима своима, что многия тчаны насолены быша человечины»135.

P.S. Возвращаясь к мерзости в русской церкви, то, как говорится, что написано пером… Скептики могут сказать, что летописцы, а равно, как и историки, вторя им, дескать, не понимали, что делали, преувеличили масштабы вакханалии врага. Возможно. Возможно, все работы по истории, это, вообще, не более чем художественные зарисовки. Но если следовать в данном направлении, то можно, просто-напросто, повычёркивать из существования все, что так или иначе, не укладывается в православные рамки, что, кстати, и доминировало на Руси, в смысле истолковывая её истории, ещё в течение 300 лет после смутного времени, как триумф православности. Своеобразная пиковая форма этого направления состоится в XX в. на парадоксальной идее – мы являемся самыми правильными в развитии, следуя стезями суперразвития, и являем всему миру пример славы и восхваления состояния своей лучшести…

После сдачи поляков, «Трубецкой по своему великородству»136, как говорит И.Е. Забелин, поселился в Кремле, в бывшем годуновском дворце, Пожарский же – на Арбате, в Воздвиженском монастыре, где вместе с Мининым и земскими людьми продолжал заниматься делом дальнейшего успокоения государства.

«Когда русские взяли Кремль, – доносил Я. Делагарди королю Швеции Густаву-Адольфу в январе 1613 г., на основании распространенных речей некоего Богдана Дубровского, выехавшего из Москвы в середине декабря, – казаки хотели силой ворваться туда, чтобы посмотреть, что там можно найти; но военачальники и бояре не позволили им этого и потребовали от них, чтобы они представили список старых казаков, отделив крестьян и другие приставшие к ним безпорядочные отряды; тогда их признают за казаков и они будут награждены. Так и сделали. Лучших и старших казаков было насчитано 11000 и военачальники разделили между ними всеми доспехи, ружья, сабли и прочия вещи, а также найденныя в Кремле деньги, так что каждый казак получил деньгами и ценными вещами восемь рублей»137.

Полученные средства казаки быстро спустили. «И в прелесть велику горше прежняго впадошя, – сообщает их приятель А. Палицын, – вдавшеся блуду, питию и зерни, и пропивше и проигравше вся своя имениа, насилующе многим в воиньстве паче же православному христианству. И исходяще из царьствующего града во вся грады и села и деревни, и на путех грабяще и мучаще немилостивно сугубейши перваго десяторицою… И бысть во всей Росии мятеж велик и нестроение злейши перваго; боляре же и воеводы, не ведуще, что сотворити…»138.

Между тем, в Москву поступили тревожные сведения о направлении к ней короля Сигизмунда с войском. Действительно, узнав, что дела Струся пошли дурно с подходом к столице нижегородского ополчения, король и его единомышленники стали требовать на сейме в Варшаве необходимости нового похода на русскую столицу. Сейм разрешение дал, но средств на сбор войска не выделил.

В Вильне Сигизмунд с большим трудом набрал 3000 наёмников, в октябре он прибыл к Смоленску. Но в Смоленске «рыцарство», т. е. польская конница, находившаяся здесь, отказалась следовать за ним к Москве, и король должен был выступить один со своими немцами на Вязьму; однако по дороге его нагнало 1200 конных из Смоленска, которые всё же решили присоединиться, а в Вязьме король ещё усилился отрядом Хоткевича. Из Вязьмы Сигизмунд пошёл осаждать Погорельское городище. Находившийся здесь воевода, князь Ю. Шаховской, передал полякам, что город будет короля, если он завладеет Москвой. Тогда Сигизмунд отошёл от Погорелова и стал осаждать Волоколамск.

Из-под Волоколамска Сигизмунд послал к Москве отряд молодого Жолкевича (сына гетмана), а с ним князя Данилу Мезецкого, бывшего с послами под Смоленском, и дьяка Ивана Грамотина, «зговаривати Москвы, чтобы приняли королевича на царство. Они же придоша внезапу под Москву. Людие же все начальники быша в великой ужасти и положиша упование на Бога»139.

К этому времени, с разбродом казаков для грабежа, из-под Москвы уже разъехались и многие земские ратные люди. Запасов продовольствия в столице, чтобы сесть в долгую осаду, заготовлено не было. Поэтому известие о приближении врага вызвало у москвичей панику. Тем не менее, когда молодой Жолкевский подошёл к столице, то вся рать вышла ему навстречу – и победили. Жолкевский был отбит.