Александр Атрошенко – Попроси меня. Т. III (страница 13)
Однако на тяжёлое положение ополчения не могли спокойно смотреть посланные к Трубецкому. Покинув атамана, они отправились в свои полки. «Он же [Трубецкой] не похоте их пустить. Они же ево не послушаша, поидоша в свои полки и многую помощь учиниша»119.
Негодовали предательским поведением Трубецкого и некоторые из подвластных ему «атаманьи». «Атаманы же Трубецково полку: Филат Межаков, Офонасий Коломна, Дружина Романов, Макар Козлов поидоша самовольством на помощь и глаголаху князю Дмитрею Трубецкому, что "в вашей нелюбви Московскому государству и ратным людям пагуба становитца". И придоша на помочь ко князь Дмитрею в полки и по милости всещедраго Бога етмана отбиша и многих Литовских людей побиша»120.
Отбитый Хоткевич отступил к Поклонной горе, но ночью какой-то изменник Гриша Орлов провёл в Москву 600 гайдуков (венгры-пехотинцы).
23 августа гетман перевёл свои войска на другой берег Москва-реки к Донскому монастырю, чтобы вести наступление со стороны Замоскворечья. Поэтому в этот день был бой только с поляками, находившиеся в Кремле; они сделали удачную вылазку, и, взяв русский острог у церкви Святого Георгия, распустили на колокольне польское знамя.
Переведя свои войска на другой берег Москва-реки, Хоткевич рассчитывал, что казаки не будут биться крепко, а Пожарский, в отместку за их бездействие 22 августа, помощи им не окажет.
Однако гетман ошибся. Пожарский не последовал примеру Трубецкого, и, видя, что поляки перешли на правый берег, сам поспешил с большею частью своего войска перейти туда же, оставив на левом берегу лишь обоз и свой казацкий отряд в остроге у церкви Святого Климента на Пятницкой.
Бой в Замоскворечье закипел с рассветом 24 августа. Пожарский выдвинул против Хоткевича «сотни многия», выдерживая главный удар. «Етман же, видя против себя крепкое стояние Московских людей, и напусти на них всеми людьми, сотни и полки все смяша, и втоптал в Москву реку. Едва сам князь Дмитрей с полком своим стоял против их. Князь Дмитрей же Трубецкой и казаки все поидоша в таборы»121. Скоро был взят и острог у Святого Климента вышедшими из Кремля и Китай-города поляками, которые тотчас водрузили на церкви польское знамя.
Дело нижегородского ополчения, казалось, «висело на волоске» благодаря поведению Трубецкого и казаков. «Люди же сташа в великой ужасти и посылаху х казакам, чтобы сопча промышляти над етманом. Они же отнюдь не помогаху»122 – говорит летописец.
По дальнейшему рассказу А. Палицына дело обстояло следующим образом: «Но егда уже изнемогши силе нашей, но конечно еще неотчаавшемся и ко Спасителю своему и Творцу душевнии и телеснии очи возведше, от всея душа возопивше, помощи на сопротивных просяще, тогда Всемогий вскоре показа крепкую свою и непобедимую силу: казаки убо, которые от Климента святаго из острошку выбегли, и озревшеся на острог святаго Климента, видешя на церкви Литовские знамяна и запасов много, во острог вшедших, зело умилишася и воздохнувшие и прослезившеся к Богу, – мало бо их числом, – и тако возвращшеся и устремишяся единодушно ко острогу приступом; и, вземше его, Литовских людей всех острию меча предашя и запасы их поимашя»123.
«Другой Троицкий келарь, – говорит И.Е. Забелин, – современник событий и ученик архим. Дионисия, Симон Азарьин, не менее Аврамия любивший свой монастырь, но нестолько, как Аврамий любивший свою особу, рассказывает о казаках, что как скоро услышали в монастыре о великой розне и вражде между земцами и казаками, что не помогают друг другу, то арх. Дионисий и келарь Авраамий поспешили в Москву и вместе с Козьмою стали молить казаков да придут во смирение. И многим челобитьем приведоша их во смирение… и земские полки многим молением в братолюбие приведоша. А что казацкое войско негодовало, называя себя бедными и непожалованными, то власти Троицкие в ответ на это обещали им всю Сергиеву казну отдать. Услышавши такое слово, казаки с радостию обещались постоять за Веру и головы положить. И во время благополучно, кликнувши ясаком: Сергиев! Сергиев! обои полки, дворяне (земцы) и казаки, устремились на врагов единодушно и Бог им помог за молитвы преподобнаго Сергия1… Тотчас был отбит острожек Климентовский, при чем одних Венгров было побито 700 человек. Потом пешие засели по рвам, ямам и крапивам, где только можно было попрятаться, чтоб не пропустить в город Польских запасов. Однако большой надежды на успех не было ни в ком2»124.
Наступил вечер. С той и другой стороны раздавались звуки выстрелов, и слышалось пение молебнов, служивших во всех московских полках. В этот момент Господь даровал победу русским рукою, кто первый поднял голос на всеобщее вооружение против врагов России. Кузьма Минин неожиданно подошёл к Пожарскому и попросил у него ратной силы, для удара по полякам. Взяв три дворянские сотни и перешедшего на сторону русских польского «рохмистра Хмелевского», Минин смело пошёл в бой на стоявшие у Крымского брода конную и пешую сотни Хоткевича. Это решило участь дня, а, вместе с тем и судьбу всех дальнейших событий. Пехота, видя блистательный успех Минина, «из ям и ис крапив поидоша тиском к табарам. Конныя же все напустиша. Етман же, покинув многие коши и шатры, побежа ис табар»125. Воодушевлённые своей победой, русские рвались дальше преследовать поляков.
«Начальники же их не пустиша за ров, глаголаху им, что не бывает на один день две радости, и то зделалось помощию Божиею. И повелеша стреляти казакам и стрельцам, и бысть стрельба на два часа, яко убо не слышети, хто что говоряше. Огню же бывшу и дыму, яко от пожару велия, гетману же бывшу в великой ужасти, и отойде к Пречистой Донской и стояше во всю нощь на конех. На утрие же побегоша от Москвы. Срама же ради своего прямо в Литву поидоша»126. Так нижегородское ополчение отразило гетмана, не допустив снабжения припасами сидящих в Кремле и Китай-городе поляков.
Во исполнение своего обещания архимандрит Дионисий с соборными старцами Троицкой лавры отправил казакам в заклад на тысячу рублей сокровища монастыря – ризы церковные, епитрахили, евангелия в дорогостоящих окладах и разную церковную утварь. Когда казаки увидели эту посылку, то их сердца дрогнули. Они поспешили вернуть всё обратно монахам с грамотою от себя, в которой обещали всё претерпеть, но от Москвы не отходить.
Гораздо труднее было наладить дело с вождями казацкого ополчения. Князь Трубецкой, как боярин, хотя и казацко-воровской, требовал, чтобы Пожарский и Минин ездили бы к нему в стан для совета. Земские же люди, памятуя судьбу П. Ляпунова, отнюдь этого не хотели допустить. Скоро Пожарский разослал по городом грамоту, в которой извещал об отбитии Хоткевича от Москвы и, вместе с тем, сообщалось о бывших тушинских воеводах, что «начал Иван Шереметев с старыми заводчиками всякаго зла, с князем Григорьем Шаховским да с Иваном Плещеевым, да с князем Иваном Засекиным атаманов и казаков научать на всякое зло, чтобы разделение и ссору в Земле учинить»127 и подговаривать их, чтобы они шли занимать города в тылу нижегородского ополчения и затем «князя Димитрия Михайловича, убить, как Прокофия Ляпунова убили… и нас бы всех ратных людей переграбить и от Москвы отогнать»128. Очевидно, эта грамота имела определённые действия в пользу Земщины.
К началу октября для казачьих воевод становилось фактом, что Земские люди сильнее их. Со своей стороны, Пожарский охотно уступал почёт и первенство Трубецкому. Они согласились решать все дела сообща и съезжаться посредине между земским и казацким станом на речке Неглинной, где и поставили приказы для решения всех государственных дел.
В конце октября -начале ноября по городу была разослана новая грамота, уже от обоих воевод, о прекращении между ними всех распрей и о единодушном намерении их, вместе с выборным человеком Кузьмой Мининым, освободить государство от врагов, с повелением во всём относиться к ним обоим и не верить грамотам одного из них. «Как, господа, Божиею помощию и заступлением Пречистыя Богородицы и умалением всех Святых, под Москвою гетмана Хоткеева мы побили и коши многие у него взяли и запасов в Москву к Московским сидельцом не пропустили, и то вам ведомо, и мы бояре и воеводы о том к вам писали; и были у нас посяместа под Москвою розряды розные, а ныне, по милости Божии, меж себя мы Дмитрей Трубетцкой и Дмитрей Пожарской, по челобитью и по приговору всех чинов людей, стали во единачестве и укрепились, что нам да выборному человеку Кузме Минину Московского государства доступать и Российскому государству во всем добра хотеть безо всякие хитрости, и розряд и всякие приказы поставили на Неглимне, на Трубе, и снесли в одно место и всякие дела делаем заодно, и над Московскими сидельцами промышляем: у Пушечного двора и в Егорьевском девиче монастыре и у всех Святых на Кулишках поставили туры, и из за туров из наряду [пушек] по городу бьем безпрестани, и всякими промыслы над городом промышляем и тесноту Московским сидельцам чиним великую; а из города из Москвы выходят к нам выходцы, Руские и Литовские и Немецкие люди, а сказывают, что в городе Московских сидельцев из наряду побивает и со всякие тесноты и голоду помирают, а едят де Литовские люди человечину, а хлеба и иных никаких запасов ни у кого ничего не осталось; а мы, уповая на Бога, начаемся Москвы доступити вскоре»129.