Александр Атласов – Своя игра по чужим правилам (страница 16)
А вокруг продолжалось. Мы отступали. Вернее, нас смяли и погнали. Они были яростнее, злее, у них за спиной была вся мощь наступающей армии, вся правда победителей. А у нас за спиной – только пражские мостовые и призрачная, никому не нужная идея. Мы бежали, бросая раненых, оружие. Я бежал, спотыкаясь о тело немолодого власовского офицера в очках, он лежал на мостовой и тихо стонал, прижимая к груди портрет… нет, не Власова, а какую-то женскую фотографию. Я не остановился. Я бежал от этого ада, от запаха сирени, смешанного с порохом и кровью, от русских криков, летевших мне вслед: «Предатели! Сволочи!»
Ветеран умолк. В гостиной стояла гробовая тишина. Было слышно, как за окном щебечут американские птицы. Жена плакала, уткнувшись в платок. Сыновья смотрели в пол, их лица были бледными и чужими. Русские гости сидели, не шелохнувшись. Тот, что с большими глазами, сглотнул.
– А что… что было потом? – еле слышно спросил Артур.
– Потом? – я слабо усмехнулся. – Плен. Лагеря. Унижения. Потом – чудо. Американцы забрали некоторых из нас, не всех. Дали шанс. Потом – лагеря для перемещенных лиц. Германия. Потом – корабль. И вот эта самая Калифорния. Работа на заводе. Ночь за ночью. Чтобы не видеть во сне тот рыжий чуб и глаза Семена. Чтобы забыть запах пражской сирени в мае сорок пятого.
Я посмотрел на своих сыновей. На их крепкие, уверенные лица, на их чистые, не знающие этой муки глаза.
– Они спрашивают иногда: «Папа, ты воевал с нацистами?» Я говорю: «Да». Это не совсем ложь. Я воевал. Просто по другую сторону. И проиграл. И выжил. И вот сижу теперь в Аннахейме, смотрю на бассейн во дворе и слушаю, как внуки кричат: «Grandpa!». И все думаю… Думаю о том веснушчатом мальчишке. Жив ли? Простил ли? Или тоже, как я, каждую ночь просыпается в поту?
Я поднял дрожащие руки.
– Вот, видите? Дрожат. С тех пор. И с каждым годом – сильнее. Врачи говорят, нервы. А я знаю – это страх. Тот самый, пражский. Он въелся в кости.
Один из сыновей, Стив, самый прагматичный, наконец заговорил:
– Пап, но у тебя же есть мы. Семья. Ты спасся. Ты построил здесь жизнь.
Я посмотрел на него с бесконечной усталостью.
– Спасся? Да. Построил? Да. А тот парень с рыжим чубом, может, не спасся. Может, его через час убило осколком. Или он до Берлина дошел и погиб у Рейхстага. Или выжил и стал героем. И у него теперь тоже внуки в каком-нибудь Воронеже. И он им рассказывает, как геройски бил фашистов под Прагой. А про меня говорит: «И там еще эти власовские сволочи были, добивали мы их». И он будет прав. А я буду прав тут, с вами. И где правда? Она там, на той улице, истлела вместе с лепестками сирени.
Встал, пошатываясь. Подошел к серванту, открыл ящик. Достал ту самую выцветшую фотографию. На ней – группа таких же, как я, молодых, испуганных парней в непривычной форме. На обороте дрожащим почерком: «Прага, 5 мая 1945. На память. Может, последняя».
– Вот, – протянул я Артуру. – Берите. Вам для истории. Мне… мне она больше не нужна.
Гости ушли, смущенные, потрясенные. Сыновья разбрелись по своим комнатам, не зная, как говорить с отцом, который оказался не героем, а живой, дрожащей от боли загадкой. Жена молча убрала со стола чашки.
Я вышел в гараж. Сел на тот же стул. Темнота была уютной. Там, в темноте, не было ни Праги, ни Калифорнии. Только тишина. И в тишине – далекий, навязчивый запах сирени.
Попробуй выжить, рядовой Павел (Пол) Строганов. И дай бог твоим мальчикам никогда не понять, о чем молчит их отец в гараже, глядя на старую фотографию.
***
Вечером играли в гольф с его сыновьями. Трое взрослых. Самый младший – Энди – впечатлил. Работал менеджером в чужой фирме. Думал о своём деле, но колебался. Рынок услуг, которые он хотел предложить, – жесткий.
Он слушал наши истории. Про бизнес, про первые успехи. Про государство, которое меняло правила, вводило новые налоги. Про наше нетерпение – заработать скорее, любой ценой, порой и в ущерб клиентам.
Энди высказал тогда мысль. Глубокую: «Ребята, вы слишком нетерпеливы. Хотите всё и сразу. Так не бывает. Жизнь – коварна. Много тех, кто играет против вас. Конкуренты. Скакать очертя голову – не вариант. Чтобы чего-то добиться – запаситесь терпением. Делайте продуманные шаги. Готовьтесь к борьбе, к труду. Возможно, со временем – будут плоды. Вы, ваша страна – добьётесь успеха. Жизнь станет лучше. Но не в одночасье. Это займёт время. Будьте готовы. Иначе – ничего не получится. Наше благополучие в Штатах – не с неба упало. На это времени уйма ушло. Много времени. Терпение, труд, дух предпринимательства – вот что подняло наш уровень жизни до сегодняшнего. У вас будет то же. Надо запастись терпением. Работать. И всё придет».
Короче, Энди озвучил по-своему: курочка по зёрнышку. Принцип органического роста бизнеса. Надёжный и проверенный.
Этот принцип подтвердился позже. На встрече с местным бизнесменом. Её устроила Элен. Приехали в автосалон «Тойоты». Владелец – Джон Брэдшоу. Мужичок невысокий, с бородкой. Рассказал, как начинал. Не доедал. Не досыпал. Ничего лишнего – всё в бизнес. С маленького салона. Постепенно рос. Во главу угла поместил клиент. Того самого, который всегда прав. Годы шли. Усилия оказались не зря. Бизнес вырос. Джон делегировал полномочия молодым менеджерам. Внедрял системы учёта, контроля, техсервиса. Сейчас он почти отошёл от дел. В огромный салон, с сотнями машин на парковке, приезжает редко. Вот сегодня – ради нас любимых.
Джон завёл нас в офис. Подвёл к девушке за компом. С гордостью произнёс: «В этой базе – всё. О всех проданных машинах. Об их хозяевах. Графики ТО. Предпочтения покупателей. Думаете, это за ночь сделалось? Нет. Плоды десятилетий труда. Чем больше я знаю о клиентах – тем легче мне принимать решения. Какие машины закупать? На каких условиях? По какой цене?»
Мы слушали, открыв рот, смотрели вокруг и не скрывали восторг. В копилку бизнес-идей – ещё одна монетка. Так, по крупице, встречая новых людей, мы – команда (я, Славка, Артур), окрылённые первыми успехами, готовили, как нам казалось, новую площадку. Оттолкнуться – к новым ништякам, победам. Не все надежды оправдались. Но об этом – дальше.
Лирическое отступление
«ТОЙОТА» И ВЕРА В ЧУЖОЕ УПОРСТВО
История успеха, рассказанная в автосалоне Сан-Фернандино
Калифорния, октябрь 1992 года
Автосалон назывался «Брэдшоу Тойота». Три этажа стекла и хромированного металла, флаги у входа, новенькие «Камри» и «Короллы» рядами – красные, белые, синие. Над всем этим – огромная вывеска с японскими иероглифами и подписью по-английски: «Семейный бизнес с 1967 года».
Мы зашли не случайно. В Сан-Фернандино была жара, у нашего гида Джанет «шевроле» что-то зачихал, и местный механик сказал: «Идите к Брэдшоу, он вас ждёт, у него там кондиционер и кофе бесплатный. Через час вернётесь – я посмотрю».
Кофе был отличный. Кондиционер – на полную мощность. А в центре шоу-рума, в белоснежной рубашке с закатанными рукавами, стоял невысокий седой мужчина лет шестидесяти. Он показывал клиенту подкапотное пространство «Камри» и говорил с таким увлечением, словно это был его первый проданный автомобиль, а не пятисотый за месяц.
Клиент ушёл с ключами. Седой обернулся, заметил нас.
– Русские? – спросил он, услышав обрывок разговора.
– Откуда знаете?
– Акцент. И ещё вы смотрите на машины не как покупатели, а как разведчики. – Он улыбнулся. – Джон Брэдшоу. Хозяин этого зоопарка.
Мы представились. Через пять минут мы уже сидели в его кабинете с видом на горы Сан-Гейбриел, пили тот самый бесплатный кофе и слушали.
– Хотите историю успеха? – спросил он. – Настоящую, без глянца? Тридцать лет назад я торговал подержанными «плимутами» на заплёванной стоянке у шоссе. Теперь у меня три салона, дом на холме и яхта, которую я не успеваю использовать. И всё это – благодаря японцам, собственному упрямству и одному дурацкому закону.
Он откинулся в кресле.
– Шёл 1962 год. Мне было двадцать восемь, и я был королём помойки. Серьёзно. Моя стоянка – это было место, куда свозили автомобили, которые стыдно было показывать даже в секонд-хенде. «Шевроле» 54-го года с дырой в полу, «Форды», которые заводились только с толкача, «Плимуты», крашенные кистью. Я покупал это барахло на аукционах, кое-как чинил и впаривал бедным мексиканцам, у которых не было выбора.
Он сделал глоток кофе.
– Я ненавидел эту работу. Но я не умел ничего другого. Мой отец всю жизнь проработал на железной дороге и умер от рака лёгких, оставив мне страховку на три тысячи долларов. Я вложил их в бизнес. И прогорал медленно, но верно.
– Что вас спасло?
– Тойота. – Он произнёс это с уважением, как произносят имя старого друга. – В 1965 году я увидел её в порту Лонг-Бич. «Тойота Корона». Маленькая, неказистая, похожая на мыльницу. Японцы только начинали завозить их в Америку, и над ними все смеялись. «Made in Japan» тогда означало дешёвую пластмассу и фанеру. Американские дилеры отказывались брать эти машины – говорили, что американцы никогда не купят японское.
Он поставил чашку.
– А я посмотрел на эту «Корону» и увидел другое. У неё были идеальные зазоры между панелями. Краска лежала ровно, без потёков. Двигатель работал тихо, как швейная машинка. Я открыл капот и обалдел – там было чисто, аккуратно, каждый проводок пристёгнут хомутиком. Вы понимаете? Американские машины тогда текли маслом прямо в салонах, а здесь всё было подогнано с часовой точностью.