Александр Атласов – Своя игра по чужим правилам (страница 15)

– Мистер Аллан, – спросил я. – А вы сами? Почему вы остались?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– А куда мне ехать? Я здесь сорок лет. Жена здесь похоронена, на местном кладбище. Друзья – кто уехал, кто умер. Этот дом – всё, что у меня есть. И вид отсюда, – он махнул рукой в сторону базы. – Каждое утро я выхожу на веранду и смотрю на неё. На эти полосы, на эти ангары, на эти самолёты, которые уже никогда не взлетят. И вспоминаю. Хорошее время было. Очень хорошее.

Он замолчал. Мы молчали тоже.

Рафаэль, который всё это время почтительно слушал, тронул меня за плечо:

– Нам пора, парни. Солнце садится, а дорога вниз не очень.

Мы попрощались с мистером Алланом, поблагодарили его. Он кивнул, пожал нам руки сухой, горячей ладонью и сказал:

– Вы, ребята, берегите себя. И свою страну. Не дайте ей превратиться в то же, что вы здесь видели. Потому что обратной дороги нет.

Мы спускались с холма в молчании. Солнце клонилось к закату, и лучи его золотили пустые ангары, ржавую сетку, одинокие силуэты транспортников на полосе. Нортон умирал красиво, как умирают старые солдаты – с достоинством, но без надежды.

– Знаете, – сказал вдруг Артур. – А ведь у нас дома то же самое. Те же пустые цеха, те же брошенные заводы, те же люди, которые не понимают, за что их так.

– Понимают, – ответил Славка. – Очень хорошо понимают. Только поздно.

Мы въехали в город. Мимо проплывали закрытые мотели, тёмные витрины, редкие прохожие, которые спешили по своим делам, не глядя по сторонам. Город привык к пустоте. Город сжился с ней.

В баре на углу Милл-стрит, куда Рафаэль заехал за пивом, горел неон, но внутри было пусто. Только бармен протирал стойку да в углу дремал какой-то старик в бейсболке с эмблемой 63-го транспортного крыла.

– Ветераны, – сказал Рафаэль. – Они приходят сюда каждый вечер. Сидят, пьют пиво, вспоминают. Иногда плачут. Но редко.

Мы не стали заходить. Поехали дальше, в сторону шоссе, к огням большого города, к нашей суетливой, непонятной, но такой живой жизни.

Нортон остался позади. На холме, в сумерках, ещё долго был виден огонёк – наверное, мистер Аллан вышел покурить перед сном.

Или просто смотрел на то, что когда-то было его жизнью.

Глава 24

Вспоминаю ту поездку. Задаю себе: почему придавали ей такое значение? Отвечаю: мы, продукты совка, со всеми его плюсами-минусами, окунулись в Калифорнию. В другую психологию. Кругом – американцы, выросшие в «свободном мире». Предпринимательский дух у них с пелёнок. Мы будто сбрасывали старые комплексы. Те, что сковали нас на родине.

Нам было не столь важно купить джинсы без переплаты спекулянту, или компакт-дик любимой группы, за которым раньше гонялись на толкучке. Важнее было убить в себе тот самый комплекс неполноценности. Тот, что въелся в души из-за вечного дефицита, из-за недоступности простых вещей. Преодолеть его – и подняться. На новый уровень.

Классики зовут к самосовершенствованию. Религия – к любви к ближнему. Этим мы и занимались. Встречались с американцами. Расспрашивали про их жизнь, бизнес. Рассказывали о себе – часто нам не верили. Слишком экзотично звучало.

Первым полез в радикальное перерождение Славка. Наш мексиканец Рафаэль привёз нас на «баджи-джампинг». За 25 баксов – прыжок с 40 метров. Привязан к растяжимому тросу. Тот должен был дернуть в последний момент, перед ударом о маты. Гарантий не разбиться и не покалечиться – ноль.

Звучало интригующе. Наша троица поднялась наверх, подписала бумаги – отказ от претензий. Я подошёл к краю, заглянул вниз. Отступил. Судьбу испытывать не стал. Артур – тоже. Только Славка закричал: «Русские не сдаются!» – разбежался, зажмурился, прыгнул.

Другой случай. Родственник Артура по жене. Созвонились сразу по приезду. Он не стал тянуть – прислал сына за нами в Сан-Фернандино, который увёз нас в Анахейм. Его история – фантастика. Мобилизован в Ростове, воевал, был в плену. Хлебнул лиха. Работал в каменоломнях в Австрии. Освобождён американцами. В Союз не вернулся. Причины не объяснял – не настаивали. В Югославии встретил беженку – жену. Потом – Испания. Чудом сели на пароход в Америку. Переехали через всю страну, осели в Калифорнии.

Белые пятна в его биографии остались. Но мы сидели не в отделе кадров секретного завода. А в его уютном доме. Лишних вопросов не задавали. («Не власовец ли?» – такт не позволял.)

Лирическое отступление

ПРАЖСКАЯ ВЕСНА

Рассказ ветерана, США, штат Калифорния, г. Аннахейм, октябрь 1992 г.

Меня нашли в гараже. Опять. Сидел там на старом вращающемся стуле, перед разобранным «Шевроле-импала» 68-го года. Не чинил, просто смотрел на железки. В руках держал старую фотографию, уже выцветшую до желтизны. Младший сын, Энди, привел гостей – двух русских парней из Москвы, что приехали по обмену. «Пап, они хотят поговорить о войне. Историю собирают». Я посмотрел на них. Один в очках, серьезный, с блокнотом. Другой – просто смотрит большими глазами на мой гараж, на инструменты, на американский быт, в котором я прожил сорок лет. На мне были замасленные рабочие штаны и кепка «Детройт Ред Уингз». Жена, Анна, выглянула из дома, поморщилась: «Опять в этом своем… Простите его, мальчики, он иногда… замыкается».

Позвали в гостиную. Усадили в кресло у камина, который никогда не растапливался. Напротив – диван, где устроились мои три сына: Энди, Джон и Стив. Им было интересно. Они выросли на «Первой крови» и «Коммандос», их война – это блестящий мускулистый героизм. Они слышали обрывки, но никогда не спрашивали по-настоящему. А эти русские ребята… В их глазах был другой голод. Не для голливудского сценария. Они хотели знать, как это было. На столе стояло печенье и чай. Анна нервно поправляла скатерть.

– Вы участвовали в освобождении Праги? – спросил тот, что в очках, Артур.

Я посмотрел на него, потом на свои руки. Крупные, жилистые, покрытые темными пятнами и шрамами. Они слегка дрожали. Всегда дрожат, с тех самых пор.

– Нет, – тихо сказал я. – Не в освобождении.

Повисло молчание. Сыновья переглянулись.

– Я был в той армии, что против вас, против Красной Армии, дралась под Прагой. В РОА. В Русской освободительной армии. Власовцы, как у вас говорят.

Глаза русских гостей расширились. Сыновья замерли. Они этого не знали. Я никогда не говорил. Анна вскрикнула: «Паша, не надо!»

– Надо, – перебил я ее, впервые резко. – Они пришли за правдой. Им пора услышать. Хотите знать, как это было? Не про политику. Про один день. Последний день. Шестое мая. Сорок пятого.

Я закрыл глаза, и меня накрыло. Не запахом гаража и печенья, а другим. Сладковатым, терпким запахом сирени. Ее в Праге в мае было видимо-невидимо. И еще – запахом гари, пыли и… страха. Страх тоже имеет запах. Кислый, как прокисшее молоко.

– Нас бросили в этот ад в последний момент. Немцы уже драпали, город полыхал – чехи восстали против гарнизона. А нам приказали: выбить повстанцев из центра, расчистить путь для отступающих немецких частей. Мы вошли в предместья. Нас встречали не как освободителей. Сначала – недоумением. Потом – ненавистью. «Русские!» – кричали они, но не с радостью. С проклятьями. Они видели форму, а какая разница, какая именно? Мы для них были частью той машины, что давила их страну. А мы… Мы были сброд. Ополченцы отчаяния. Крестьяне, попавшие в плен в сорок первом, бывшие красноармейцы, белые эмигранты… Всех нас собрали под одним знаменем, которое уже никому не было нужно. Кроме нас самих. Мы хотели… Мы не знали, чего мы хотели. Просто выжить. Или найти какую-то свою, потерянную правду.

Мы продвигались к центру. Стрельба была беспорядочной. Из окон, с крыш. Стреляли все. Чехи, немцы-одиночки, какие-то венгры. И вот на одной узкой улице, заваленной баррикадой из булыжника и перевернутого трамвая, мы их увидели.

Они шли с востока. Не строем, а так же, как мы, – уставшие, запыленные, но в другой форме. В той самой, родной и страшной. Солдаты Красной Армии. Передовые разведотряды. Мы замерли по разные стороны баррикады. Сирень цвела прямо над нами, осыпая белыми лепестками на грязные каски и плечи.

И тут началось. Не знаю, кто выстрелил первым. Наверное, кто-то из наших, от страха. Или из ихних. Раздался хрустящий, сухой залп. Потом очередь из ППШ – тот самый, знаете, «папаша», с его особенным, рычащим звуком. И пошло.

Это не было сражением. Это была бойня в ловушке. Узкая улица, высокие дома. Пули рикошетили от камней, звенели по трамвайному железу. Крики на русском с обеих сторон: «Мать вашу!», «Санитара!», «Бронебойными по окну!». Я залег за колесо трамвая. Рядом упал мой земляк, Семен. Мы с ним из одной деревни под Смоленском попали в плен. Он схватился за живот и смотрел на меня широко открытыми, удивленными глазами. «Паш… а ведь дома-то… весна сейчас… соловьи…» – прошептал он и умер. У меня в ушах зазвенело.

И вдруг я увидел его лицо. Молодого красноармейца, выглянувшего из-за угла. Он был совсем мальчишка, веснушчатый, с выбившимся из-под пилотки рыжим чубом. И в его глазах был точно такой же животный, немой ужас, как и в моих. Он целился в меня. Я целился в него. Мы замерли на долю секунды. И в эту секунду я увидел не врага. Я увидел себя, того, кем мог бы быть, если бы не повернула история мою жизнь так чудовищно. Он выстрелил первым. Промахнулся. Пуля срикошетила от рельса у моего уха. Я нажал на спуск… И мой карабин дал осечку. Грязь в патроннике. Он увидел это. Увидел мою беспомощность. И… не стал стрелять второй раз. Он просто исчез за углом.