Александр Атласов – Своя игра по чужим правилам (страница 14)

– Шабаш! Все разговоры – завтра. Программу смотреть и обсуждать тоже завтра.

Как ни интересно взглянуть хоть одним глазком на программу – усталость победила. Завтра. Сейчас – лягу. Или рухну. Пол завёл джип. Рванули по ночным улицам. Артур остался у Элен. Славку – Рич с Джанет забрали.

Приехали к Полу. Быстро под душ. Лёг. Думал – провалюсь. Как бы не так! Часа три ворочался. Не мог уснуть. Вставал. В окно смотрел. Вещи разбирал. Книжку достал – читал. Не спится. Разница во времени: девять часов. У них тут ночь, у нас там – день. Внутренние часы не обманешь. Кое-как заснул. Сон – поверхностный, как будто притворялся, что сплю. Через пару дней стрелки сами перевелись. Впереди две недели. Интересного. Незабываемого. Но сейчас – спать. Об этом дальше.

Лирическое отступление

БАЗА-ПРИЗРАК. НОРТОН, 1992-Й

Рассказ о том, что осталось от былого могущества,

услышанный на холмах Сан-Фернандино

Тот октябрьский день 1992 года выдался на редкость ясным. Даже для Калифорнии, где с этим, в общем-то, всегда порядок. Мы – Артур, Славка и я – сидели в старом пикапе Рафаэля, мексиканца, и тряслись по серпантину вверх, в сторону холмов над Сан-Фернандино. Рафаэль говорил без умолку, перескакивая с испанского на английский и обратно, но мы не вслушивались. Мы смотрели в окно.

– Мистер Аллан, он хороший человек, – Рафаэль ткнул пальцем в лобовое стекло. – Старый солдат. Корея. Он много знает. Вы должны с ним поговорить. Он видел всю эту историю с базой.

– С какой базой? – спросил Славка, который всё ещё не мог привыкнуть, что здесь, в Америке, можно вот так запросто поехать к незнакомому человеку в гости.

– Нортон, – Рафаэль произнес это слово с уважением, как произносят имена усопших родственников. – Военно-воздушная база Нортон. Раньше здесь всё гудело. А теперь… – он махнул рукой. – Сам увидишь.

Мы поднимались всё выше. Город оставался внизу, распластанный, как карта. Сан-Фернандино не произвел на нас впечатления – обычный американский райцентр, каких мы насмотрелись уже достаточно за эту неделю. Заправочные станции, мотели с неоновыми вывесками, магазинчики, парковки. Но Рафаэль сказал, что раньше здесь было иначе.

– Раньше здесь были люди, – сказал он, паркуя пикап у невысокого белого заборчика. – Много людей. Военные, их жены, дети. Все ходили в эти магазины, в эти бары. А теперь… – он опять махнул рукой. – Приехали.

Мистер Аллан ждал нас на веранде. Высокий, сухой старик в клетчатой рубашке и выцветших джинсах, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что казалось, будто по нему прошлись плугом. Он курил трубку и смотрел куда-то вдаль, поверх наших голов. Мы поздоровались, Рафаэль перевел пару фраз, и старик кивнул:

– Садитесь. Чай будете? У меня хороший чай, "Липтон". Или кофе?

Мы устроились на деревянных креслах-качалках, которые, кажется, помнили ещё пятидесятые. Перед нами открывалась панорама – долина, город, а дальше, у самого горизонта, то, ради чего мы сюда приехали.

Нортон.

– Ну, смотрите, – сказал мистер Аллан, попыхивая трубкой. – Вот она, слава Америки. Теперь уже бывшая.

То, что мы увидели, сложно было назвать военной базой. Скорее – музей под открытым небом, законсервированный наспех и брошенный на произвол судьбы. Несколько взлётно-посадочных полос, уходящих в перспективу, бетонные плиты, кое-где потрескавшиеся, с пробивающейся сквозь них травой. Огромные ангары – такие огромные, что в них, наверное, можно было спрятать целый завод, – стояли с приоткрытыми воротами, из темноты которых не доносилось ни звука. Ржавеющая сетка-рабица в три, а где и в четыре метра высотой, местами поваленная, местами ещё державшаяся на бетонных столбах. Несколько рядов колючей проволоки поверху – сейчас уже никем не охраняемой, бесполезной.

И самолёты.

Два гиганта, военно-транспортные, застыли на дальнем конце полосы, как доисторические ящеры, застигнутые ледниковым периодом. Огромные, серые, с задранными носами и опущенными хвостовыми аппарелями. Они стояли неподвижно уже так долго, что вокруг колёс шасси нарос кустарник.

– С-141, – сказал мистер Аллан, перехватив мой взгляд. – «Старлифтер». Рабочая лошадка. Сколько их через меня прошло… Я тут с пятьдесят третьего. Сначала механиком, потом инженером, потом начальником смены. Видел, как они летали. Видел, как перестали.

Он надолго замолчал. Мы тоже молчали, разглядывая эту картину запустения.

– Расскажите, – попросил Артур. – Как это было?

Мистер Аллан выпустил клуб дыма, прищурился на солнце.

– Как было? Хорошо было. Долго хорошо было. Вы посмотрите вниз, на город. Видите эти улицы, эти дома? Всё это построили для базы и вокруг базы. Отель «Холидей Инн» – для офицеров, приезжающих в командировку. Мотель «Скайвью» – для сержантов, которые не хотели жить в казарме. Бары на Милл-стрит – для всех, кому надо было оторваться после дежурства. Магазинчики, прачечные, химчистки, закусочные. Всё это кормилось с базы.

Он затянулся.

– В сорок втором здесь начали строить. Пустыня была, понимаете? Голая пустыня, кустарник, койоты бегали. А через год – уже город. Армейский аэродром Сан-Фернандино, потом база ВВС, потом Нортон. В честь капитана Нортона назвали, местного парня, погибшего во Франции в сорок четвёртом. Я его не застал, но портрет в офицерском клубе висел. Красивый молодой человек. Двадцать три года.

– А что тут делали? – спросил я. – Какая была задача?

– Всё, – коротко ответил мистер Аллан. – В прямом смысле – всё. Война началась – здесь ремонтировали самолёты для Тихого океана. «Летающие крепости», «Мустанги», «Лайтнинги». Потом Корея – здесь готовили технику, перегоняли машины. Потом холодная война началась по-настоящему.

Он оживился, словно воспоминания грели его лучше калифорнийского солнца.

– В пятидесятых здесь поставили SAGE. Это система такая, компьютерная, для ПВО. Огромный вычислительный центр, под землёй, с бетонными стенами метровой толщины. Следили за всем небом от Сан-Диего до границы с Орегоном. Если бы русские бомберы полетели, мы бы их увидели первыми. Потом ракеты пошли. «Атласы», «Титаны». Мы их обслуживали, ремонтировали, хранили. В шестидесятых здесь было тринадцать тысяч человек. Тринадцать тысяч! Военных и гражданских. Плюс семьи – ещё тысяч десять. Представляете?

Мы представляли. Глядя на пустые ангары и молчащие полосы, представить это было трудно, но мы старались.

– А потом Вьетнам, – продолжал старик. – В шестьдесят шестом базу передали в Военно-транспортное командование. И пошло-поехало. С-141, потом С-141Б, потом С-141С. Гоняли через Тихий океан без остановки. Раненых вывозили, грузы доставляли, технику. У нас здесь была самая большая ремонтная база на западном побережье. Любой самолёт, от истребителя до стратегического бомбера, мог прилететь к нам на техобслуживание. И прилетали. «Фантомы», «Тандерчифы», «Херкулесы». Гул стоял такой, что стёкла дрожали.

Он замолчал, словно прислушиваясь к тому самому гулу. Но было тихо. Только ветер шуршал сухой травой на склоне.

– А потом пришёл Горбачёв, – сказал мистер Аллан неожиданно зло. – И ваша перестройка.

Мы переглянулись. Славка хмыкнул.

– То есть, вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что политики решили, будто холодная война кончилась. Будто русские больше не враги. Будто можно разоружаться и тратить деньги на что-то другое. В восемьдесят восьмом комиссия по закрытию баз постановила: Нортон – под нож. Экономия бюджета, всё такое.

Он сплюнул через перила.

– Экономия. Вы знаете, сколько этот город потерял? Два миллиарда долларов в год. Два миллиарда! Десять процентов всех налоговых поступлений в округе. Десять тысяч рабочих мест. Люди покупали дома, машины, растили детей, платили в страховку. А потом им сказали: "Извините, ребята, вы больше не нужны. База закрывается".

– И что они? – спросил Артур.

– А что они могли? – пожал плечами мистер Аллан. – Кто-то уехал. Кто-то остался, пытался найти работу здесь. Но здесь работы нет. Раньше была – потому что база кормила всех. А теперь посмотрите вниз. Видите эти мотели? Пустые. Магазины? Половина закрыта. Бары? В которые никто не ходит. Местный бизнес, который тридцать лет работал на военных, сдох за два года.

Я посмотрел вниз, на город. Теперь я видел это иначе. Не просто американскую окраину с её неизбежной усталостью, а мёртвую зону, бывшую когда-то живой. Пустые парковки, заколоченные окна, облупившаяся краска на вывесках «Еда» и «Номера». Город-призрак при базе-призраке.

– А что будет дальше? – спросил Славка.

– Дальше? – мистер Аллан усмехнулся. – Говорят, сделают гражданский аэропорт. Или промзону. Или склады. Кто-то уже скупает землю за бесценок, ждёт, когда подорожает. Лет через десять, может, что-то и начнётся. Но я этого уже не увижу. И многие из тех, кто здесь работал, тоже не увидят.

Он встал, опираясь на перила.

– Хотите знать, что самое обидное? Самое обидное – что всё это было не зря. Мы выиграли холодную войну. Мы сделали так, что коммунизм развалился, а мы остались. И в благодарность нас просто выкинули. Как отработанный материал. Вы понимаете? Тридцать лет жизни – коту под хвост.

Я понимал. И мне стало не по себе. Не потому что я чувствовал себя виноватым – какой с меня, парня из Нижнего, спрос? А потому что история, которую рассказывал этот старый американец, была до жути похожа на наши собственные истории. Там, дома, тоже закрывались заводы, тоже умирали города, тоже пустели и разворовывались военные городки и гарнизоны, тоже люди смотрели на руины былого величия и не понимали, за что.