Александр Атласов – Своя игра по чужим правилам (страница 12)

Через Дьюти-фри мельком. Сразу на посадку. Уселись в Ил-96. Стюардессы – суетятся, помогают с багажом, заполняют полки над головой. Одна смазливая такая. Глянул, а у неё на обоих больших пальцах по пять золотых колец поблескивает. Сразу видно, на мякине такую не проведёшь. От мыслей отвлёк командир. Пробубнил приветствие по-русски, по-английски. Взлетели. Набрали высоту. Принесли пивко, орешки. Только тут мы втроем – обмякли. Выдохнули. Пути назад – нет. Летим через полюс до Аляски. До Анкориджа.

Лирическое отступление

БАР «ШЕЛЬФ»

Аэропорт имени Теда Стивенса, Анкоридж

Октябрь 1992-го, серое утро, за стеклом косой снег пополам с ледяной крупой

– Пива? Сделаем. Светлое, газированное, лагер? Я понял.

Бармен – мужик лет под шестьдесят, седые патлы стянуты в хвост, на правом запястье старая наколка: «КПЗ-87». Шеврон «Береговая охрана США» на куртке контрастирует с выговором, в котором «гэ» мягкое, будто он вчера сошел с трапа в Одессе.

В баре пусто. За стойкой – трое. По виду наши. Куртки «Columbia», «Канада Гуз» сняты, на коленях, перед глазами – табло с рейсами.

Рейс 173: Москва – Анкоридж – Сан-Франциско.

Дозаправка. Ну и задержка. По метеоусловиям.

– Говорите, в Калифорнию? – бармен вытер стойку. – Бывает. Я сам в семьдесят девятом в Сан-Хосе улетал… через Токио, правда. Только вернулся. Теперь вот тут, – он обвел рукой стойку. – Двадцать третий год пошел.

Первый пассажир, симпатичный татарин, с озорными глазами, покрутил в пальцах салфетку:

– А вы давно здесь?

– В смысле – в Штатах? Да уж… – Бармен хмыкнул. – А вообще – я с Чукотки. Родом. Точнее, из Провидения. Но предки наши тут, на Аляске, ещё при Российско-американской компании корни пустили. В некотором роде – возвращение блудного сына.

Он налил себе чуть-чуть «Белуги» из-под стойки, плеснул в пластиковый стаканчик.

– За встречу. Не возражаете? У меня сегодня смена заканчивается.

Второй пассажир, посветлее, оживился:

– Так вы из тех русских? Здесь же много наших осело.

– Не то слово. – Бармен оперся локтями о стойку. – Только никто про нас не знает. Аляска – она как та пустыня. Снаружи – снег, внутри – легенды. Хотите, расскажу? Пока ваш «Ил» заправляют… или погоду ждут?

– Валяйте, – сказал третий, молодой парень еврейской внешности с курчавой шевелюрой, расстёгивая кожаную куртку. – Всё равно до посадки часа полтора.

Бармен потянул на себя рычаг крана, сощурился куда-то в окно, за которым белая крупа месила серое небо. Налил троим пиво.

– Значит, так. Предки мои по матери – Батурины. Из Тотьмы, вологодские. В одна тыща семьсот девяносто четвёртом году некто Афанасий Батурин, зверобой, нанялся в компанию Шелихова. Добрался до Кадьяка. Там и осел. А в одна тыща восемьсот пятом – страсти начались…

Голос его стал тише, словно он читал заклинание.

– Звали то место Ситка. Ну, вы слышали, поди. Ново-Архангельск.

Пассажиры переглянулись.

– Тлинкиты тогда злые были. Не то чтобы без причины. Наши тоже хороши: промысел отжимали, женщин… сами понимаете. Кровь за кровь.

Бармен сделал глоток.

– Пращур мой, Афанасий, в той резне не участвовал – он на Кадьяке зимовал. А вот брат его, Лука… тот в Ситке плотничал. Крепость строил. И когда тлинкиты ночью пошли на приступ – он, говорят, не с ружьём, а с топором плотницким на стене стоял. И выстоял. Топор тот потом в семье передавали. Пока в тридцатом не изъяли. Ну, в Третьем отделении… – он усмехнулся. – Потом, при коллективизации, уже на Чукотке след простыл.

Кучерявый в кожанке тихо спросил:

– А у вас… документы? Память?

– Память – единственный документ, который не отнимут, – бармен постучал пальцем по виску. – Я ж не учёный, я бармен. Но в восьмидесятые, когда ещё в Анадыре работал, к нам приходили старики. Эскимосы, алеуты. Один дед, Айяну, говорил: «Русские пришли – не как американцы. Те за золотом, а ваши – за пушниной, да так и остались. Своих баб не везли, брали наших. Кровь мешали». У него самого фамилия была… Петров. А лицо – чисто эскимос.

Бармен помолчал.

– Так что тут, на Аляске, мы все немножко родственники. Только забыли, кто кому кум.

Второй пассажир, вдруг спросил:

– А про бои? Говорят, русские крепости брали…

– Брали, – кивнул бармен. – Да не крепости. Слушайте.

Он налил себе ещё немного.

– Есть там одна история про Кускоквим. В одна тыща восемьсот сорок каком-то там году отряд Баранова – нет, не того Александра Андреича, уже его племянника, что ли – пошёл вверх по Юкону. Индейцы коякун заартачились. Наши поставили редут. И вроде мир, а вроде нет. И вот ночь, туман, и индейцы – на вёслах, бесшумно, байдары обшиты кожей…

Он сделал паузу.

– И тут русский караульный, парень лет семнадцати, слышит – плеск. А туман – хоть глаз выколи. Он выстрелил в воздух. Не по ним – вверх. Предупредил. И те ушли. Потом старейшина сказал: «Вы честные. Вы стреляете, чтобы не убить». И мир заключили. Вот вам и боестолкновение.

– А тот парень? – спросил парень с курчавой шевелюрой.

– Тот парень – мой прапрадед. Иван Батурин. – бармен улыбнулся. – Потом он женился на атабаске, крестил её в Марию. И дети пошли. В каждом поколении – Иван. И я – Иван.

Пассажиры притихли.

– Ну а дальше вы знаете, – бармен легко махнул рукой. – Продали Аляску. Кое-кто уехал, кое-кто остался. Мои остались. При царе – русские, при американцах – американцы. Язык забывать начали уже при Кеннеди. Бабушка ещё молилась по-церковнославянски, мать – уже по-английски.

Он взглянул на табло.

– Ваш рейс пока не грузят. Ещё полчаса есть. Хотите, ещё одну историю расскажу?

– Давайте, – сказал лысоватый пассажир, делая глоток «Кока-колы».

– Эта уже не про войну, а про веру.

Бармен достал из-под стойки маленькую иконку – потёртую, медную, с облупившейся эмалью.

– Никола Чудотворец. Нашли в девяносто шестом году, когда ремонт в подвале делали. Старый бар «Золотая Норка» тут, до реконструкции, на этом месте стоял. А до бара – русское подворье. И вот, значит, лежит в земле Николай. Кто спрятал – неизвестно. Может, священник, может, купец. А я взял её сюда. Для души.

Он перекрестился.

– В девяносто восьмом у нас тут инцидент был. Ночью. Молодёжь местная, коренные, напились, вломились. Кричали, что это их земля, русские – колонизаторы, типа мы тут все чужие. Я им говорю: «Ребята, у меня прабабка – ваша». Не поверили. Тогда я им эту иконку показываю: «Это моя бабка крестом благословила. А её бабка была с реки Коюкук. Так что мы с вами одной крови». Они посмотрели, помолчали. Один взял иконку, повертел, вернул. И ушли. С тех пор иногда заходят. Кофе пьют. Не дерутся.

– Икона помогла, – тихо сказал кто-то из троицы.

– Не икона, – покачал головой бармен. – Правда помогла. Когда ты знаешь, кто ты есть, не надо никому ничего доказывать. Ни ружьём, ни топором.

В баре повисла тишина. За окном снегопад усилился, взлётка почти исчезла в белом кипении.

– Послушайте, – вдруг сказал лысоватый пассажир. – А вы не хотите… в Россию? Вернуться?

Бармен пожал плечами.

– А я и не уезжал. Аляска – она и есть Россия. Не по карте – по кости. Вон, гляньте.

Он кивнул на стену за стойкой. Там, под стеклом, висела старая фотография: бородатые мужики в брезентовых робах, на фоне деревянной церкви. Снимок выцвел, но лица читались.

– Это Форт-Росс? – спросил светловолосый парень.

– Нет, это Кадьяк. Тысяча девятьсот шестнадцатый год. Мой дед с братьями. Через год революция, и они уже никогда не увидят родину. Хотя они её и так не видели – для них родина здесь была. Построили, отпахали, защитили. И ушли в землю.

Бармен помолчал.

– А я остался. Рассказываю. Жду таких, как вы.

– Нас? – удивился кучерявый.

– Вас. Русских, которые летят мимо. Которые спрашивают. Которые ещё помнят, что Аляска – это не просто «земля за доллар». Это кровь. И топор. И икона.