Александр Антонов – Ноша (страница 5)
– Кому?
– Жить сколько? – голос ее не дрогнул. Она сама удивилась этому.
Врач посмотрел на нее долго, внимательно.
– Жить будет долго, – сказал он. – Такие дети часто живут долго. Если уход хороший, если кормить, поить, беречь. Могут и до старости дожить. Только…
– Только что?
– Только он всегда таким будет. Как сейчас. Неподвижным. Беспомощным. Как кукла. Вы понимаете, Ольга? Вы молодая, красивая. У вас жизнь впереди. Муж, другие дети, семья. А этот ребенок…
– Что – этот ребенок?
– Он будет вам обузой. Всю жизнь. Каждый день. Каждую минуту. Вы не сможете уйти, не сможете оставить, не сможете жить как все. Подумайте. Есть интернаты, специальные дома. Там за ним уход будет. А вы…
– Вы предлагаете мне его бросить? – перебила Ольга. Голос вдруг стал твердым, холодным. – Вы мне предлагаете отказаться от сына?
– Я предлагаю вам подумать о себе. О своей жизни. Вы еще детей родите, здоровых.
– А этот? Этот что – не человек?
– Человек. Но тяжелый. Очень тяжелый.
Ольга встала. Подошла к столу, где лежал Предраг, завернутый в пеленку. Он смотрел на нее. Глаза у него были серые, как небо зимой, и такие же ясные.
– Можно мне его взять? – спросила она.
– Конечно.
Она взяла сына на руки. Он был легкий, почти невесомый. Прижала к груди, закутала в платок. Поцеловала в макушку, пахнущую больницей и чем-то кислым.
– Спасибо вам, доктор, – сказала она. – За правду спасибо.
– Вы не поняли, – врач встал, шагнул к ней. – Вы не поняли, что я сказал? Ему всю жизнь нужен будет уход. Каждый день. Кормить с ложки, мыть, переворачивать. Вы молодая, вы не справитесь.
– Справлюсь.
– А если вы умрете раньше него? Кто тогда?
– Тогда Бог даст.
– Глупая вы, Ольга. Молодая и глупая. Не понимаете, на что идете.
Она повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза. И врач вдруг увидел в этих молодых глазах что-то такое, отчего ему стало не по себе. Твердость. Спокойная, страшная твердость.
– Я все понимаю, доктор. Я понимаю, что он не будет ходить. Понимаю, что будет тяжело. Но он мой. Мой сын. Я его родила. Я его и поднимать буду. Спасибо вам.
И вышла, не оглядываясь.
В коридоре было холодно.
Ольга шла, прижимая к себе сына, и не чувствовала ног. Мысли путались, разбегались, сталкивались. «Не будет ходить… никогда… обуза… интернат…» Слова врача бились в голове, как мухи о стекло.
У выхода она остановилась. Прислонилась к стене, закрыла глаза.
Первый крик Предрага она вспомнила вдруг, ярко, до боли. Тоненький, слабый крик в ту ночь, когда бабка Миляна принимала роды. Крик, который сказал ей: я живой. Я здесь. Я твой.
А потом тишина. Та самая тишина, которая наступила после слов врача. Тишина, в которой рухнул мир.
Она открыла глаза. Посмотрела на сына. Он спал. Спокойно, беззаботно, сжимая в кулачке край ее платка.
– Спи, маленький, – шепнула она. – Спи. Мама рядом. Мама никому тебя не отдаст.
На улице мороз кусал за щеки. Солнце стояло низко, светило холодно, без тепла. Ольга пошла к рынку, где Милован продавал дрова. Надо было ждать до четырех.
Она нашла какое-то крыльцо, села на ступеньки. Достала из-за пазухи бутылку с молоком, которое мать дала с собой. Молоко замерзло, превратилось в ледяную кашу. Ольга растопила его своим теплом, приложила к груди, подождала. Потом приложила к губам Предрага.
Он сосал вяло, устало, но сосал. Значит, живой. Значит, будет жить.
Мимо проходили люди. Спешили по своим делам, тащили сумки, вели детей за руки. Здоровых детей, которые бежали, прыгали, смеялись. Ольга смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Больно, до слез. Но слез не было. Кончились слезы. Осталась только пустота и тяжесть на руках.
В четыре приехал Милован. Пьяный чуть-чуть, но веселый.
– Продал! – крикнул он еще издалека. – Все продал! Хорошо продал! Садись, Ольга, поехали!
Она села в сани. Снова тряска, холод, ветер. Милован всю дорогу пел песни, пьяные, разухабистые. Ольга молчала. Смотрела на заснеженные поля, на черные скелеты деревьев, на серое небо. И думала.
Думала о том, как теперь жить. Как работать. Как растить сына, который никогда не встанет. Как смотреть людям в глаза. Что говорить отцу, который и так еле терпит их в сарае.
Мысли были тяжелые, вязкие, как грязь по весне.
Домой приехали, когда уже стемнело. Ольга вылезла из саней, поблагодарила Милована, пошла к сараю. Ноги не слушались, валенки обледенели, руки замерзли так, что не чувствовали пальцев.
В сарае горела керосиновая лампа. Мать ждала.
– Ну что? – кинулась она. – Что сказали?
Ольга села на кровать, размотала платок, положила спящего Предрага. Долго молчала. Мать стояла рядом, теребила фартук, не решалась спросить снова.
– Сказали, ходить не будет, – сказала Ольга наконец. Голос был ровный, чужой. – Никогда. И сидеть, может, не будет. И руками, может, не будет. И говорить, может, не будет.
Мать ахнула, закрыла рот рукой. Села на табуретку, замотала головой.
– Господи, за что? За что нам это? Чем мы прогневали Тебя?
– Ничем, мама. Просто так.
– А лечить? Может, в Белград? Я слышала, там…
– Не лечится, мама. Нигде не лечится.
Тишина. Только лампа шипит керосином да мышь скребется где-то под полом.
– И что делать будешь? – спросила мать шепотом.
– Растить буду.
– Как? Как растить такого? Он же лежать будет всю жизнь. Как камень. Ты молодая, ты зачахнешь с ним.
– Не зачахну.
– Ольга, дочка, послушай мать. Может, правду доктор сказал? Может, отдать? В интернат? Там за ним уход будет, а ты…
– Нет.
– Ольга!
– Нет, мама. И не говори мне больше. Никогда.
Ольга встала, подошла к люльке. Предраг проснулся, смотрел на нее. В глазах его, в этих серых глазах, было столько доверия, столько любви, что сердце зашлось.
– Сынок, – сказала она. – Сыночек мой маленький. Ты не бойся. Мама рядом. Мама всегда рядом будет. Ходить не будешь – я носить буду. Говорить не будешь – я за нас двоих говорить буду. Руками не будешь – я тебе свои руки дам. Только живи. Только будь со мной.
Она взяла его на руки, села на кровать, запела тихо-тихо, как пела когда-то ее бабка:
Спи, мой ангел, тихо-мирно,
За окошком ночь темна.