Александр Антонов – Ноша (страница 4)

– Не опоздаю. Спасибо вам.

– Не благодари. Заплатишь – спасибо будет.

Ольга вернулась в сарай, долго собиралась. Достала все тряпки, какие были, все одеяла, все платки. Завернула Предрага так, что только нос торчал. Сама надела все, что было теплого: старый кожух отца, валенки с заплатками, шерстяной платок поверх другого, третьего. Дышать тяжело, но холодно будет – еще тяжелей.

Мать принесла горячий кирпич, завернутый в тряпку.

– В сани положишь, под ноги. Греть будет.

– Спасибо, мама.

– Помоги ей, Господи, – мать перекрестила ее, перекрестила люльку. – Спаси и сохрани.

Утро было темное, морозное.

Звезды еще горели на небе, когда Ольга вышла к воротам. Мороз щипал щеки, хватал за нос, лез под одежду. Сани уже стояли, Милован возился с упряжью, матерясь сквозь зубы.

– Садись давай. Не стой.

Ольга забралась в сани, устроилась на сене, прижала к себе узелок с ребенком. Ногами уперлась в кирпич – теплый еще, живой. Сверху Милован накинул брезент, тяжелый, промерзший, пахнущий конским потом и дорогой.

– Трогай!

Конь всхрапнул, дернул, сани заскрипели по снегу. Поехали.

Дорога была страшная.

Снег мело поземкой, заметал следы, слепил глаза. Милован правил молча, только изредка покрикивал на лошадь. Ольга сидела, вцепившись в борта саней, боясь дышать. В узелке было тихо. Слишком тихо.

Она развернула край платка, заглянула. Предраг спал. Личико белое, губы синеватые. Ольга прижала его к себе крепче, поднесла к самому лицу, задышала на него теплом.

– Сыночек, – шептала она. – Сыночек, не замерзай. Потерпи немного. Скоро приедем. Скоро тепло будет.

Сани трясло на ухабах, заносило на поворотах. Милован ругался, конь храпел, проваливаясь в сугробы. А дороге не было конца.

В райцентр въехали, когда уже рассвело.

Ольга не раз бывала в этом городе. Маленький, серый, с одноэтажными домами да парой каменных зданий в центре. Больница стояла на окраине, двухэтажная, кирпичная, с облупившейся штукатуркой и железной оградой вокруг.

Милован остановил коня у ворот.

– Дальше сама. Мне коня оставить негде. Я на рынок, дрова продавать. Вечером обратно поеду. Если хочешь назад – жди здесь в четыре. Опоздаешь – уеду.

– Спасибо, дядька Милован.

Она вылезла из саней. Ноги не слушались, затекли на морозе. В узелке тишина. Страх холодом сжал сердце.

Больница встретила ее запахом.

Запах этот Ольга запомнила на всю жизнь. Смесь хлорки, лекарств, болезни и еще чего-то неуловимого, тоскливого. Так пахнет место, где люди страдают и ждут.

Она прошла по длинному коридору, держа ребенка на руках. Вокруг сновали люди в белых халатах, кто-то вез каталку с больным, кто-то кричал из палаты. Ольга чувствовала себя чужой, потерянной, маленькой.

– Вам куда, женщина?

Перед ней стояла медсестра, молоденькая, с усталым лицом и глазами, которые видели слишком много.

– К врачу. С ребенком. Он… он не такой.

– Какой не такой?

– Не знаю. Не шевелится почти. Не ест. Посмотрите, ради Христа.

Медсестра вздохнула, кивнула:

– Идите за мной.

Она привела ее в маленькую комнату, велела ждать. Ольга села на жесткий стул, прижала к себе сына. Распеленала, заглянула в лицо. Предраг смотрел на нее, и в глазах его было что-то такое… взрослое, понимающее, что Ольге стало страшно.

– Ты чего смотришь так, сынок? – шепнула она. – Ничего, все хорошо. Сейчас доктор посмотрит, скажет, что делать. Все хорошо будет.

Дверь открылась.

Вошел врач. Пожилой, лысоватый, в очках с толстыми стеклами. Халат на нем был мятый, под глазами мешки. Он посмотрел на Ольгу поверх очков, потом перевел взгляд на ребенка.

– Раздевайте, – сказал коротко.

Ольга развернула пеленки. Предраг лежал голенький, мелко дрожа, но не плакал. Только смотрел. Врач подошел, взял его на руки. Ребенок был маленький, худенький, ручки и ножки тонкие, как прутики.

Врач долго молчал. Щупал голову, заглядывал в глаза, проверял, как сгибаются руки и ноги. Предраг позволял делать с собой все, не сопротивляясь. Только раз или два сморщился, собираясь заплакать, но так и не заплакал.

– Когда родился? – спросил врач.

– В сентябре. Двадцать пятого.

– Роды тяжелые были?

– Обычные. Бабка принимала.

– Дома, значит. В больницу не привозили.

– Нет.

Врач положил ребенка на стол, накрыл пеленкой. Повернулся к Ольге. Глаза у него были усталые, пустые. Такие глаза бывают у людей, которые каждый день говорят другим плохие новости.

– Женщина, – сказал он. – Как вас зовут?

– Ольга.

– Ольга, я должен вам сказать. С ребенком не все в порядке.

– Я знаю. Потому и приехала. Скажите, что делать. Лечить как. Может, таблетки какие, уколы…

– Нет, – перебил врач. – Таблеток таких нет. Уколов нет.

Он сел на стул напротив, потер лицо руками. Видно было, что он устал. Устал до смерти, до ломоты в костях. Устал говорить людям правду, которую они не хотят слышать.

– У вашего сына, Ольга, детский церебральный паралич. По-нашему, по-простому – ДЦП. Это когда во время родов или до родов мозг повреждается. И ребенок потом не развивается как надо.

– В смысле – не развивается?

– Ходить он не будет. Совсем. Никогда. Сидеть, может, научится, может, нет. Говорить – неизвестно. Руками работать – может, да, может, нет. Но ходить – точно нет.

Ольга молчала. Слова доходили до нее медленно, как сквозь вату. Она смотрела на врача и не понимала. Совсем не понимала.

– Как это – не будет ходить? Он же маленький еще. Подрастет, встанет…

– Не встанет, Ольга. Я двадцать лет работаю. Я таких детей видел много. Я знаю, о чем говорю. Он никогда не будет ходить.

– А лечить? – спросила она. – В Белграде, говорят, есть врачи хорошие. В Москве. Может, туда съездить, продать все…

– Ольга. – Врач положил руку ей на плечо. Рука была тяжелая, теплая, чуть дрожала. – Послушайте меня. Эту болезнь не лечат. Совсем. Нигде. Ни в Белграде, ни в Москве, ни в Америке. Можно облегчать, можно помогать, но не вылечить. Никогда. Поймите.

Тишина повисла в комнате тяжелая, как камень.

Где-то в коридоре закричал ребенок, зазвенела посуда, загремела катка. А здесь, в этой маленькой комнате, было тихо. Так тихо, что Ольга слышала, как стучит ее сердце. Гулко, тяжело, как молот по наковальне.

– Сколько ему? – спросила она вдруг.