Александр Антонов – Ноша (страница 3)

Мать увидела, как она побледнела, и все поняла.

– Ложись, – сказала она. – Сейчас ложись. В дом идти надо, в тепло. Я отца не боюсь. Пусть что хочет, то и делает. Ложись.

Ольгу трясло. Боль накатывала волнами, между ними была передышка, но с каждой новой волной передышка становилась короче.

– В сарай, – прошептала Ольга. – только не в дом.

– Да что ты, очумела? Там же холод!

– Не хочу в дом. Там… там отец. Не хочу.

Мать заметалась. Потом схватила Ольгу под руку, потащила к сараю. Уложила на кровать, закидала одеялами, тряпками. Зажгла керосиновую лампу – маленькую, коптящую.

– Сейчас, сейчас, – бормотала мать. – Я бабку Миляну позову. Она всех принимала. Она поможет. Ты лежи, не вставай. Я мигом.

Ольга осталась одна.

Боль была такая, что хотелось кричать. Но она кусала губы, зажимала рот рукой, чтобы никто не услышал. Зачем? Кто услышит? Деревня далеко, ветер воет, никто не придет. Но она молчала. Привычка молчать, привычка терпеть.

Бабка Миляна пришла через час. Маленькая, сухая, как щепка, с морщинистым лицом и быстрыми, ловкими руками. Скинула платок, подошла к кровати, положила руку на живот.

– Ну, девка, – сказала она. – Давай работать. Вместе. Ты рожай, а я принимать буду.

Как она рожала, Ольга помнила плохо. Помнила только боль – огромную, всепоглощающую, от которой темнело в глазах. Помнила, как мать держала ее за руку и плакала. Помнила, как бабка Миляна приговаривала: «Тужься, тужься, милая, еще немного». Помнила крик. Свой или чужой – не разобрать.

А потом была тишина. И в этой тишине – тоненький, слабый писк.

– Живой, – сказала бабка Миляна. – Живой мальчик. Слышишь? Живой.

Ольга открыла глаза. Сквозь пелену пота и слез она увидела маленький комочек, который бабка заворачивала в чистую тряпицу. Увидела крошечное личико, сморщенное, красное, с зажмуренными глазами. Увидела, как шевелятся тоненькие ручки.

– Дай, – прошептала она. – Дай мне.

Бабка положила ребенка ей на грудь. Он был теплый, живой, пах чем-то незнакомым и родным одновременно. Ольга смотрела на него и не могла насмотреться.

– Сын, – сказала она. – Сыночек.

– Ты отдохни сейчас, – бабка Миляна накрыла их обоих одеялом. – Утром поговорим. А сейчас спи.

Но Ольга не спала. Она смотрела на сына и боялась закрыть глаза. Боялась, что он исчезнет, что это сон, что утром она проснется одна в холодном сарае.

За стеной выл ветер, стучал по крыше дождем. А в сарае было тепло. Впервые за все эти месяцы было по-настоящему тепло.

Утром пришел отец.

Ольга услышала его шаги еще издалека. Тяжелые, медленные. Он шел через огород, хлюпая по мокрой траве. Она прижала сына к себе крепче, замерла.

Дверь открылась. Отец стоял на пороге, большой, темный, с пустым рукавом, пришпиленным к куртке. Смотрел на них. Долго смотрел. Потом перевел взгляд на мать, что сидела у кровати, на бабку Миляну, что грела воду у маленькой печки-буржуйки, которую вчера притащили из дома.

– Живой? – спросил он хрипло.

– Живой, – ответила бабка Миляна. – Мальчик. Здоровый. Кричит хорошо.

Отец подошел ближе. Ольга вжалась в подушку, закрыла ребенка собой. Но отец не тронул ее. Он остановился, посмотрел на сына – на внука своего – и вдруг отвернулся.

В глазах у него блеснуло. Слеза или дождь – Ольга не разобрала.

– Жить здесь будете? – спросил он, не оборачиваясь.

– Здесь, – сказала Ольга. Твердо сказала, без дрожи.

Отец кивнул. Помолчал. Потом вышел, прикрыв дверь.

А через час вернулся с досками и молотком. И до вечера заколачивал щели в стенах, чтобы ветер не дул. Чтобы внуку тепло было.

Мать стояла у сарая и плакала. В этот раз – от радости.

Назвали мальчика Предрагом.

Так хотела Ольга. «Предраг» значит «дорогой». Дорогой, желанный. Хотя кто его желал, кроме нее?

Бабка Миляна сказала, что мальчик непохож на других. Что он слишком тихий, слишком спокойный. Что ножки у него какие-то не такие. Ольга не слушала. Она смотрела на сына и видела только его – самого красивого, самого лучшего.

А когда через полгода приехал врач из района, посмотрел ребенка и сказал: «Детский церебральный паралич. Ходить не будет никогда», – Ольга выслушала и сказала:

– Ничего. Будет. Я научу.

Врач покачал головой, выписал какие-то бумажки, уехал. А Ольга осталась сидеть на кровати, держа сына на руках, и смотрела в стену. Долго смотрела. Потом перевела взгляд на маленькое личико, на серьезные глаза, которые смотрели на нее с такой доверчивостью, с такой любовью, что сердце заходилось.

– Ничего, – повторила она шепотом. – Ничего, сынок. Мы справимся. Я тебя не брошу. Никогда не брошу. Ходить не будешь – я носить буду. Сколько надо, столько и буду.

За окном падал снег. Первый снег того года. Крупные хлопья ложились на землю, укрывали белым холодный сарай, покосившийся плетень, овраг, за которым начинался лес.

Зима наступала. Долгая, холодная зима.

Но в сарае горела печка-буржуйка, пахло теплом и молоком, и маленький Предраг спал на руках у матери, сжимая в кулачке ее палец.

И Ольга знала – это только начало.

Глава 2. Районная больница

Зима в тот год выдалась лютая.

Такой зимы старожилы не помнили. Морозы ударили еще в ноябре, да так и держались до самого Крещения. Снегу намело по самые крыши, дороги замело так, что из деревни в райцентр только на лошади можно было добраться, да и то если лошадь сильная, а возчик отчаянный.

Предрагу шел восьмой месяц.

Ольга смотрела на него и видела – что-то не так. Другие дети в деревне уже сидели, некоторые даже ползать начинали, а он лежал в своей люльке, смотрел в потолок серьезными глазами и почти не плакал. Слишком тихий, слишком спокойный. Когда она брала его на руки, он не пытался перевернуться, не хватал ее за палец, не тянулся к груди с той жадностью, с какой должны тянуться здоровые дети. Сосал вяло, быстро уставал, засыпал.

– Мама, – сказала Ольга матери как-то вечером. – С ним что-то не так.

Мать подошла к люльке, долго смотрела на внука. Потом вздохнула тяжело.

– В район надо ехать. В больницу. Там врачи, они знают. Может, ничего страшного. Может, перерастет.

– А как ехать? Дороги заметены.

– Как-нибудь. Милован завтра в город собирается, дрова продавать. Попросим, подвезет.

Милован был сосед, мужик угрюмый, неразговорчивый, но себе на уме. Имел коня, крепкого, хотя и старого, и сани с высокими загнутыми полозьями. Ольга пошла к нему вечером, долго топталась у калитки, пока он не вышел.

– Чего надо?

– Дядька Милован, говорят, вы завтра в район?

– Ну.

– Возьмите нас с ребенком. К врачу надо. Я заплачу. Яйца есть, сало есть…

Милован посмотрел на нее из-под лохматых бровей. В темноте лица не видно, только глаза блестят.

– В такую-то погоду? Замерзнет дите.

– Я укутаю хорошо. Довезите, ради Христа.

Милован помолчал, почесал бороду.

– Ладно. Выезжаем затемно. Чтоб к обеду там быть. Опоздаешь – уеду один.