Александр Антонов – Ноша (страница 6)

Колыбель моя убога,

Да любовь моя сильна.

За стеной выл ветер. В сарае было холодно. Но на руках у матери горел маленький огонек жизни, и этот огонек нужно было беречь любой ценой.

Прошла неделя. Другая.

Ольга вставала затемно, топила печку, грела воду, кормила Предрага. Кормить было трудно – он не брал грудь как следует, давился, уставал быстро. Приходилось кормить по капле, по ложечке, терпеливо, долго.

Мать помогала чем могла. Приносила еду, тряпки, дрова. Отец молчал. Он почти не заходил в сарай, но однажды Ольга заметила, что щели в стенах, которые он заколотил еще осенью, стали еще плотнее. Значит, думает. Значит, не все потеряно.

Как-то вечером в сарай постучали.

Ольга открыла. На пороге стояла бабка Миляна, та самая, что принимала роды. Сгорбленная, в черном платке, с клюкой.

– Пустишь, Ольга?

– Заходите, баба Миляна.

Старуха вошла, оглядела сарай. Покачала головой.

– Холодно у тебя. И темно. Как ты тут живешь?

– Живу.

– Ну-ка, покажи дите.

Ольга поднесла сына. Бабка Миляна долго смотрела на него, щупала ручки, ножки, головку. Предраг смотрел на нее серьезно, не мигая.

– Слышала я, что в больнице сказали, – проговорила старуха. – Слышала. Ну что тебе сказать, Ольга. Врачи врачами, а Бог Богом. Ты на Бога надейся, да и сама не плошай.

– Я не плошаю.

– Вижу. – Бабка Миляна села на табурет, оперлась на клюку. – Я много таких детей видела, Ольга. И в войну, и после войны. Одни помирали, другие жили. Те, кого любили, жили дольше. Ты его люби, Ольга. Крепко люби. Это главное лекарство.

– А как же врачи говорят – неизлечимо?

– Врачи много чего говорят. Они про тело говорят. А душа, Ольга, душа тоже лечится. Любовью лечится. Ты ему душу спасай. А тело… тело как Бог даст.

Она помолчала, потом достала из-за пазухи узелок.

– Вот. Травы тут. Ромашка, череда, зверобой. Купать в этом будешь. Говорят, помогает. Может, и поможет. А может, нет. Но хуже не будет.

– Спасибо, баба Миляна.

– Не за что. Я зайду еще. Проведаю.

Она ушла так же тихо, как пришла. А Ольга долго сидела, глядя на узелок с травами. Потом подошла к люльке, наклонилась над сыном.

– Слышал, сынок? Любить тебя надо. А я и так люблю. Больше жизни люблю. Значит, все будет хорошо.

Предраг моргнул. Или показалось?

Нет, не показалось. Он смотрел на нее и, кажется, чуть-чуть улыбнулся. Криво, неумело, впервые в жизни. Но улыбнулся.

У Ольги перехватило дыхание.

– Сынок, – шепнула она. – Ты улыбнулся? Ты меня узнал?

Она прижала его к себе, и впервые за много дней заплакала. Слезы текли по щекам, падали на детскую головку, а она не могла остановиться. Плакала от боли и от радости, от отчаяния и от надежды.

Мать, зашедшая в эту минуту с ужином, застыла на пороге. Потом подошла, обняла их обоих, прижала к себе.

– Плачь, дочка, плачь. Легче будет. Слезы – это вода живая. Они очищают.

Так они и сидели втроем в холодном сарае, прижавшись друг к другу. Мать, дочь и маленький мальчик, который никогда не сможет ходить.

А за стеной выла вьюга, заметала дороги, заносила деревню. Но здесь, внутри, было тепло. Потому что была любовь. Та самая, которая, как говорила бабка Миляна, лечит душу.

Утром Ольга проснулась оттого, что кто-то тряс ее за плечо.

Открыла глаза – отец.

Стоит в дверях, хмурый, небритый. В одной руке держит топор, в другой – охапку досок.

– Вставай, – сказал он. – Печку надо переложить. Ваша совсем никуда не годится. Холодно тут. И кровать новую сколочу. Чтоб с ящиками, для тряпок.

Ольга села, протерла глаза.

– Тятя?

– Что тятя? – буркнул он. – Делать надо, вот что. Нечего тут мерзнуть. Внук все-таки. Мой внук.

Он вышел, громыхнув дверью. А Ольга осталась сидеть, и сердце ее наполнилось теплом. Крепким, надежным, как руки отца.

Значит, принял. Значит, будет жить.

Глава 3. Сарай

Вернулись они из больницы под вечер.

Ольга шла от околицы пешком – Милован хоть и подвез до деревни, но у своей калитки высадил, дальше не поехал, заспешил по своим делам. Она несла Предрага на руках, укутанного во все тряпки, какие были, и каждый шаг давался с трудом. Ноги в валенках промокли, спина ныла, руки затекли. Но она шла. Шла и думала о том, что скажет отцу.

Отец ждал.

Он сидел на крыльце, курил самокрутку, смотрел на дорогу. Увидел Ольгу – не шелохнулся, только дым пустил в сторону. Лицо темное, как туча перед грозой.

– Ну что? – спросил, когда она подошла.

– Плохо, тятя.

– Чего плохо-то?

– Врач сказал, ходить не будет. Никогда. И сидеть, может, не будет. И руками…

– Хватит. – Он поднялся, отшвырнул окурок в снег. – Слышал уже. Бабы по деревне разнесли. Вся округа знает, какой урод у Милутиновой дочки родился.

Ольга вздрогнула, будто пощечину получила. Прижала ребенка крепче.

– Он не урод, тятя. Он больной.

– Одно хреново. – Отец сплюнул. – Заходи в дом. Разговор есть.

В доме пахло щами и топленой печью. Мать стояла у плиты, ложку в руке замерла, смотрела на них. Глаза красные, заплаканные. Уже знала, значит. Уже наплакалась.

– Садись, – отец указал на лавку.

Ольга села. Предраг заворочался, захныкал тоненько. Она покачала его, зашептала: «Тихо, тихо, сынок, все хорошо».

Отец прошелся по кухне, заложив руки за спину. Прошелся раз, другой, третий. Потом остановился, уперся взглядом в Ольгу.

– Значит, так, дочка. Я долго думал. С матерью говорил. С попом говорил. Все одно говорят.

– Что говорят? – спросила Ольга тихо.

– Что ребенка этого надо в интернат отдать. В специальный дом, для таких. Там за ним уход будет, врачи, кормить будут. А ты молодая, тебе жить надо. Замуж выходить, детей здоровых рожать.

Ольга молчала. Смотрела в пол, на половицы, вытертые до белизны.