Александр Антонов – Ноша (страница 7)
– Ты слышишь меня? – голос отца стал выше, жестче.
– Слышу.
– И что скажешь?
– Не отдам.
Тишина повисла в кухне тяжелая, как жернов. Мать ложку уронила, звякнуло гулко.
– Что ты сказала? – переспросил отец.
– Не отдам я его, тятя. Никуда не отдам.
Отец шагнул к ней. Лицо его налилось кровью, кулаки сжались.
– Ты понимаешь, дура, что говоришь? Ты с ним одна останешься! Никто за тебя замуж не пойдет! Никто такую обузу не возьмет! Век вековать будешь одна, с уродом этим!
– Не называй его так! – Ольга вскинула голову, глаза сверкнули. – Он не урод! Он сын мой!
– Ах ты… – отец замахнулся.
Мать кинулась, повисла на руке:
– Милутин, не бей! Остановись! Христа ради!
Он оттолкнул ее, но бить не стал. Отвернулся к окну, задышал тяжело, как загнанный конь.
– Значит, так, – сказал он, не оборачиваясь. – Выбирай. Либо ты его отдаешь в интернат, и живешь здесь, как дочь живет. Либо…
Он обернулся. В глазах у него было что-то страшное. Не злость даже, а отчаяние. Отчаяние человека, который не знает, как спасти свою кровь от позора и нищеты.
– Либо убираешься из моего дома. В сарай. Где инструмент лежит. Живи там со своим выродком. Но под моей крышей чтобы блуда и уродства не было.
– Милутин! – мать всплеснула руками. – Опомнись! Зима на дворе! Ребенок маленький! Замерзнут!
– Не замерзнут, если печку поставят. А не поставят – значит, судьба такая. – Он посмотрел на Ольгу в упор. – Выбирай, дочка.
Ольга медленно поднялась. Предраг прижимала к груди, качала, успокаивала. Взгляд ее был пустой, спокойный.
– Я уже выбрала, тятя. В сарай так в сарай.
Мать ахнула, закрыла лицо фартуком. Отец дернулся, будто ударили его.
– Дура, – сказал он тихо. – Дура набитая. Ну и живи как знаешь. Помогать не буду.
И вышел, хлопнув дверью так, что икона на стене покачнулась.
Мать долго плакала.
Сидела на лавке, уткнувшись в фартук, и плечи ее тряслись. Ольга стояла посреди кухни, не зная, что делать. Уйти сразу? Или собрать вещи? Вещей-то немного, весь скарб в узелке помещается.
– Мама, – сказала она. – Ты не плачь. Я справлюсь.
Мать подняла голову. Лицо мокрое, красное, глаза опухшие.
– Глупая ты, Ольга. Глупая и упрямая, вся в отца. Он тоже такой был, когда молодой. Никого не слушал, все по-своему делал. А теперь вот… Господи, за что нам это?
– За что бы ни было, мама. Переживем.
Она пошла в угол, где стоял ее сундучок. Маленький, обитый жестью, с выцветшим цветком на крышке. Открыла, начала складывать вещи. Смену белья, две пеленки, запасные распашонки, связанные матерью из старых тряпок. Иконку Николая Чудотворца, ту, что бабка перед смертью благословила.
Мать подошла, отобрала иконку.
– Это оставь. Здесь пусть будет. Я тебе другую дам, поменьше. Эту бабка в угол поставит, за образа. Она там нужнее.
– Как скажешь, мама.
Они собирали вещи молча. Мать то и дело всхлипывала, утирала слезы рукавом. Ольга была сухая. Слезы кончились там, в больнице, когда врач сказал свой приговор. Теперь внутри была только пустота и холодная решимость.
– Пойдем, – сказала мать, когда узел был собран. – Пойдем посмотрим на твое новое жилье.
Сарай стоял в самом конце огорода, у оврага.
Ольга знала это место с детства. В детстве они с подружками бегали туда играть в прятки, прятались за старыми ящиками и поломанной мебелью. Потом, когда подросла, носила туда отцу инструмент или кукурузу для просушки. Но никогда не думала, что будет здесь жить.
С виду сарай был неказист. Дощатый, покосившийся, с крышей из старого шифера, в котором зияли дыры. Стены посерели от времени, кое-где доски отошли, торчали гвозди. Дверь – старая, рассохшаяся, с петлями, проржавевшими так, что каждое движение отзывалось жутким скрипом.
Мать отворила дверь, и они вошли внутрь.
Пахло сыростью, мышами, старым деревом и еще чем-то кислым, затхлым. Свет проникал только сквозь щели в стенах да дыры в крыше. Пол был земляной, утрамбованный годами, но кое-где виднелись лужицы – снег натаял через дырявую крышу и натек.
– Господи, – прошептала мать. – Господи, как же тут жить?
Ольга огляделась.
В углу стояла железная кровать. Старая, ржавая, с панцирной сеткой, которая давно провалилась и торчала острыми пружинами. Матраса не было, только голые железные прутья. Рядом – рассохшийся стол на трех ногах, четвертую заменяла стопка кирпичей. В другом углу куча старого тряпья, поломанных ящиков, ржавого инструмента.
И всюду – мышиный помет. Мелкий, черный, рассыпанный по полу, по кровати, по столу.
– Матерь Божья, – мать перекрестилась. – Да тут же задохнуться можно. И холод какой!
Холод и правда стоял лютый. Сарай не отапливался никогда, стены продувались насквозь. В щели свистел ветер, на полу намерз лед у порога.
– Ничего, – сказала Ольга. – Печку поставим. Щели законопатим. Крышу подлатаем.
– Чем подлатаешь? Где доски возьмешь? Денег нет, мужика нет, отец помогать отказался…
– Как-нибудь, мама. Люди помогут. Бог поможет.
Она положила спящего Предрага на кучу тряпья в углу, закутала потеплее. Взялась за уборку.
Сначала вымели мышиный помет. Старой метлой, что нашлась здесь же, сгребли в кучу, выбросили за дверь. Потом мать сходила в дом, принесла ведро горячей воды, тряпки. Начали мыть. Вода сразу становилась черной, жирной, но они мыли снова и снова, пока хоть немного не отчистили стол и кровать.
Кровать… с ней было хуже всего. Ржавая сетка провалилась, пружины торчали в разные стороны. Ольга долго возилась, пытаясь их выправить, поранила руку, но не сдавалась. Мать принесла старые мешки, сложила в несколько слоев, постелила поверх пружин. Сверху – тряпье, которое нашлось в сарае. Пахло оно сыростью и мышами, но другого не было.
– Я тебе одеяло принесу, – сказала мать. – Старое, правда, но теплое. И подушку.
– Спасибо, мама.
Они работали дотемна. Принесли дров, накололи, сложили у входа. Мать притащила маленькую железную печку-буржуйку, какую ставят в времянках. Поставили в углу, подальше от кровати, вывели трубу в дыру в крыше. Затопили.
Печка загудела, задымила сначала – труба плохо тянула, – но потом разгорелась, и по сараю пошел первый за многие годы теплый воздух.
– Топится, – сказала мать с облегчением. – Будет тепло.
– Будет, – кивнула Ольга. – Только дрова где брать? Отец сказал, помогать не будет.
– Я буду. Тайком. Пока он в поле или у соседей, я дрова носить буду. И еду. Не дам пропасть.
Ольга подошла к матери, обняла ее.
– Мамочка ты моя. Прости меня.
– За что простить, глупая?
– За все. За позор, за стыд, за то, что ты теперь с отцом ругаться будешь из-за меня.
– Пустое, – мать погладила ее по голове, как в детстве. – Ты моя дочь. И внук мой. А отец… отец отойдет. Он добрый, просто злой сейчас. Ему стыдно перед людьми. Войну прошел, руку потерял, а тут такая беда. Он не со зла.