Александр Аннин – На сто первой версте (страница 16)
И что, ты в Москву пёрся ради килограммового ошметка жилистого мяса пополам с ребрами и позвонками? Так, что ли? Начётисто получается! Но даже если и успеешь до выкрика-приговора: «По одному в руки!» – отовариться тремя-четырьмя кило двухрублевой говядины с переломанными костями, так ведь надо еще и колбасы, и рыбы, и курочки… Нет, одному не осилить столько очередей за день. Вдвоем надо, а то и втроем-вчетвером. Значит, готовься две трешницы прокатать, три, четыре. С ветерком прокатать, с тем самым ветерком, что свищет в разбитом окне прокуренного тамбура.
Оно конечно, вроде и можно разок-другой за всю жизнь-то съездить. Если какое-нито
Можно, можно и так. Но все это как-то не вдохновляет, не сманивает в путь-дорогу дальнюю. Лучше уж дома, да с милой желудку ливерной колбасой, нескончаемой, всесоюзной. Еще минтай порой бывает на витринах егорьевских.
Тетя Марина с дядей Мишей всем на зависть наладились ездить в Москву на такси. Задорно потом рассказывали у «бассейны» или на посиделках в своем дворе, как подыскивали на автостанции Егорьевска изнывающего таксиста – непременно с московскими номерами, это важно! Этот, видать, привез кого-то богатого, из начальства, – знамо дело, взял за два конца уже, не сильно в случае чего накостыляет. Таксист с радостью, что не придется возвращаться порожняком в Первопрестольную, сажал приличных с виду супругов на заднее сиденье, весело гнал по трассе…
А перед деревней Донино, что уж совсем близко от Кольцевой дороги, просились Князевы «до кустиков», по нужде. Там как раз лесок был. Все чин чинарем: оставляли на заднем сиденье портфель, туго набитый. И шли в кустики. А за перелеском платформа железнодорожная была, там-то и заскакивали в электричку довольные Князевы.
Таксист подождет-подождет, смекать начинает, что обдурили его. А ну-ка, что там, в портфеле-то? Глядь – а там всякое тряпье натолкано! «Портфель-то бросовый, мы на свалку его выкинуть хотели», – всем лицом своим широким улыбается дядя Миша.
Обратно, уже с продуктами, тетя Марина и дядя Миша ехали тоже по-хитрому. Честно брали в кассе автостанции билеты на автобус – до того же, не раз и не два испытанного Донино. А потом сидели себе тихо и до самого Егорьевска доезжали. Ну, в крайнем случае, можно целковый за двоих шоферу дать, вот и всех делов.
Соседи слушали заливистый смех тети Марины, смотрели в ее светящееся, довольное лицо и тихо вздыхали: вот ведь счастье какое людям, умеют они жить, не то что мы, дундуки!
Правда, всегда находился какой-нито, кто принимался упрекать тетю Марину и дядю Мишу: мол, что ж вы наперед не сказали, что за мясом в Москву едете, я бы вам денег дал, мне бы прихватили килишко.
Потому и не сказали, дундук!
И тут-то как раз и спрятана одна из причин, по которой не каждый решался в Первопрестольную за харчем поехать.
Нет, вот вы только представьте себе, да? Собрался человек с Курлы-Мурлы в Москву за продуктами. Ну хорошо. Молодец. Все – за, никто пальцем у виска не крутит. Это не порося завести, в этом вызова
Даже когда мы с бабушкой – «Старый да малый, что с нас взять?» – собирались ехать «к своим» в Москву, и то просили нас Князевы или Беденко прихватить для них колбаски. А когда из них кто-нибудь ехал, бабушка никогда ни о чем не просила.
Помимо бабушки, еще тетя Рая никогда ничего не просила, ни у кого не одалживалась, оно и понятно – припомнят всенепременно, истребуют назад сторицей, хоть самогонкой, хоть шапкой
В общем, не самая лучшая идея – за продуктами в Москву ездить. Моментом на шею сядут и не слезут, себе дороже выйдет каждая поездочка за мясцом. Это надо такими быть, как Князевы, эти всегда отшутятся, отбрехаются, отбрыкаются и внакладе не будут. Это уродиться надо такими вот, как тетя Марина.
И, махнув рукой на вековые чаянья «жить по-людски», на Курлы-Мурлы ели то, что дают в егорьевских магазинах, – не графья, в самом-то деле. Дают же ведь что-то, правда? Дают вам, дают, а вы не цените… Нехорошо это, ценить надо.
И если уж на то пошло, как раз это и не по-людски – есть (жить?) лучше других.
И, собственно говоря, что вообще такое – жить по-людски? Это ведь значит – как все люди жить, как соседи, к примеру. Начальство не в счет, это другие люди, вернее, это не люди даже, а – начальство. А люди – это те, кто не начальство, кто обычные. Вот и живи по-людски, стой честно, как все, в егорьевской очереди за трескою деревянной и колбасою сыро-картонной.
Тогда ты – человек, ты – как все люди.
14
И треска в семидесятом, деревянная на вкус, с выкачанным из нее рыбьим жиром, была, как говорила бабушка, «на драку-собаку». (Зато рыбьего жира, что правда, то правда, в аптеках было – залейся, и мы с Катей очень любили есть его с черным хлебом и солью, а стоил он почти как постное масло и потому всегда был у нас в ходу.)
«На драку-собаку»… Бабушка хорошо помнила те времена, когда из-за дохлых собак дрались до смертоубийства. И в начале двадцатых дрались, и страшной зимой сорок первого – сорок второго, когда на нашей Курлы-Мурлы, вон в том двухэтажном бревенчатом доме на шесть семей, где живет вреднющая девчонка Маруська Ржанкина, многодетная солдатка сварила суп из младшенького ребеночка и накормила им остальных детей… Соседи почуяли мясной дух, догадались, что к чему, сообщили куда следует. Обезумевшую женщину расстреляли прямо тут же, во дворе, и бросили. Только приказали коротко соседям: «Хороните!» А детей увезли куда-то в далекий детдом, «к татарам», как промеж собой люди говорили.
«Нелюди партейные!» – вырывалось у бабушки, когда она вспоминала тот случай.
Я не мог взять в толк, при чем тут какие-то «партейные» или нелюди, ведь папа говорил, что голод был из-за того, что на нас напали немцы. Да и, в общем, никакого особого не было голода-то, всем выдавали хлеб за работу. Так папа говорил. Его на войне вообще пельменями кормили в офицерской столовой на аэродроме…
Мы с другими мальчишками любили петь-распевать невесть откуда взявшуюся песенку про войну и сухари:
– Мы едем, едем, едем, сухарики грызем, границу переедем, всех немцев перебьем. Немецкую царицу посадим в рукавицу, немецкого царя – сгрызем, как сухаря![10]
А бабушка рассказывала жуткие истории. Про то, как одна солдатка в лютый мороз пошла ночью с грудным младенцем к сельским «куркулям», картошки себе выменять, напали на них волки, и она легла в снег, грудью на ребеночка. Ее загрызли насмерть, а малютка вроде бы жив остался: подоспели другие городские ходоки…
Бабушка тоже ходила по деревням ночью, обычно – «артельно», с женщинами да стариками. Рассказывала, как, «бывалоча», на обратном пути, когда уже с картошкой шли впотьмах, при луне да звездах, «старшой» ихний – хромоногий старик – вдруг ускорял свой скачущий бег, и все разом умолкали, гнали и гнали саночки, скорей-скорей, только бы миновать эту страшную рощицу в низине…
Бабушка спрашивала женщин, почему это они через рощицу бежали-бежали, а потом, как наверх поднялись – сбавили ход, перевели дух. Волки там, что ли, в рощице овражной, выходят на дорогу?
– Дуреха, не волки там выходят, там хуже волков… Там мужики выходят, – объясняли ей солдатки.
Оказывается, в перелеске том, что в лощине, подкарауливали женщин разбойные мужики с топорами и вилами, убивали всех, без разбора. За эту самую картошку помороженную.
– Я уж потом эти места опасные у людей вызнала, и если одна ходила, то всё бегом, всё бегом, – вспоминала бабушка. – Бог миловал, а некоторых убили так-то.
Помню бабушкин рассказ про то, как женщина пошла ночью в деревню, менять одежду на картошку, была зима лютая. Шла она через лес, по дороге, и вдруг видит…
– И видит она, Санёга, выходит из лесу на дорогу большая собака, глаза у нее желтые, светятся. И смотрит эта самая собака на солдатку эту, пристально так. Женщина вся инда обмерла: что за собака такая большущая, а может, не собака, а волк? А собака ей мордой кивает – иди, мол, за мной, не бойся. Так и проводила ее собака до деревни, а когда она уже картошку на санки взвалила, то собака ее дождалась и до города довела, а потом, как церковь наша показалась, – шнырь, в лес ушла. И наутро получила та женщина похоронку с фронта: мол, так и так, погиб ваш муж смертью храбрых…
Бабушка помолчала загадочно.
– Понял, Санёга, что это за собака была?