Александр Андреев – Предел упругости (страница 6)
— Не исчезай.
Она притянула меня за ворот. Наши лбы соприкоснулись. Её дыхание сбилось.
— Я здесь, — шепнула она. — Слышишь? Здесь.
И я поверил.
Сразу. Без остатка.
— Иди сюда, — сказала она.
Её пальцы скользнули по моей ноге. Тело откликнулось мгновенно, будто ниже шеи никакой осторожности в нём никогда не было. Я помнил её слишком хорошо: спину, дыхание, податливость бедра, короткую паузу перед тем, как она сама тянется навстречу. Память не ошибалась ни в чём. Ни на полтона.
Когда меня накрыло, это было почти невыносимо — как если бы удовольствие и боль на миг стали одной и той же силой, сплавившись в ослепительную вспышку.
И в этот миг мир оборвался.
Без перехода. Без затемнения.
Вместо лица Анны вспыхнуло стандартное меню. Холодный синий шрифт на чёрном фоне.
Я распахнул глаза в темноте шлема. Пустота стала осязаемой.
Ни Анны.
Ни кружки с паром.
Ни этого тихого «здесь».
Только сырой сарай, запах клея и старого дерева, да тактильный костюм «Эос», липнущий к коже.
— Чёрт, — выдохнул я.
Раздражённо сорвал шлем. Потянул костюм за плечи, стянул; материал отошёл с влажным шлепком. Швырнул «Эос» на стул, не попал. Костюм сполз на пол, скомкавшись, как сброшенная кожа.
Умывальник был в углу, под окном. Я пустил воду и стал тереть ладони — долго, до красноты, потом ещё, уже без смысла. Поднял глаза.
В зеркале — я. Один. С красными следами от креплений на висках.
Тридцать минут.
Тридцать минут я занимался сексом с памятью, упакованной в силикон, обратную связь и алгоритмы. Со своим частным, законным безумием.
Я упёрся руками в край раковины и закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыл когда-то прочитанный отчёт MINERVA. Их выкладывали как доказательство прозрачности: всё измерено, всё учтено, всё видно. Раньше я читал его как любопытный статистический казус. Согласно отчёту, в Брюсселе больше половины контактов, маркированных как близость, сейчас происходят в виртуальной среде. И почти в половине из них по ту сторону нет реального человека. Только аватар, собранный под запрос, под темп реакции, под допустимую степень тепла.
Первый сенсорный опыт, помеченный как «социальная интимность», многие подростки получали по расписанию — в школьном модуле «Биосоциальная адаптация». Лукас однажды упомянул об этом вскользь, смущённо. Каталог предлагал выбрать «социогендерный модус»: от привычных моделей до синтезированных профилей вроде «доминантно-заботливого» или «нейтрально-аналитического».
Когда-то мне казалось, что это новая грамотность: людей учат не бояться близости, дают безопасный вход в то, с чем прежние поколения оставались один на один.
Теперь я видел другое: система не учила любить. Она подбирала протез, для каждого — свой.
Удобный.
Чистый.
Безопасный.
На этих трёх словах держалась страна.
За десять лет рождаемость упала на треть. В посттрудовую эпоху это называли не бедствием, а формой рациональности. Снижением нагрузки.
Я вытер руки и отвернулся от зеркала.
А кого видит она?
Мысль возвращалась с однообразной точностью.
Я знал: несколько лет назад социальные консультанты предложили Анне «Эос» — со скидкой, в рассрочку, в рамках программы постразводной адаптации. Анна согласилась.
Я представил её в белой спальне. Раз в неделю, в один и тот же час. Шлем, мягкий разогрев, заранее настроенная среда. Кто возникает перед ней?
Безупречный незнакомец из каталога?
Коллега по бюро, откалиброванный до степени доверия?
Или я сам — цифровая реконструкция, собранная из старых записей, фотографий, голосовых обрывков, бытовых жестов, которые машина имитирует точнее, чем человек способен вспомнить?
Эта мысль была и мучительной, и почти пьянящей. Как будто даже в виде подделки я всё ещё мог быть к ней допущен.
Коммуникатор на верстаке мигнул.
Сообщение от Лукаса:
Я застыл. Пальцы всё ещё были влажными — экран откликался с трудом.
Набрал:
Помедлил. Добавил:
Ответ пришёл сразу:
Ок.
Убрал коммуникатор в карман. На ощупь взял с полки старый бумажный блокнот. Толстый, с потёртой обложкой, на которой моим почерком было выведено:
Раскрыл на середине. Там не было утешительных записей. Только даты, звуки, реакции, едва заметные смещения. Четыре года жизни, сведённые к дрожанию поверхности.
Включил планшет.
В темноте вспыхнула трёхмерная модель: временная шкала, биометрия, цифровые контакты, маршруты, паузы, отклонения. По ровному полю расползались красные точки — редкие, воспалённые. Точки резонанса.
Ткнул в последнюю.
— Атмосферное давление, — повторил я.
Усмешка вышла короткой и пустой.
Ниже шли мои собственные метки. «Камертоны». Пронумерованные, как в лабораторном журнале.