Александр Андреев – Предел упругости (страница 5)
— Красиво сказано, — буркнул Мартин. — А по-простому?
Доктор Франк опустил руки.
— По-простому: они слишком долго держались.
Эта фраза повисла в комнате.
Мартин невольно подумал о названии, которое уже крутилось у него в голове: не болезнь, не срыв, не помешательство. Короткое замыкание. Когда всё вроде бы собрано правильно, изоляция цела, система замкнута, ток идёт как положено — а потом где-то внутри вспыхивает дуга, и за долю секунды нормальная схема становится огнём.
— Несколько лет назад, — сказал доктор Франк, и голос его стал ещё тише, — на конференции в Базеле я спорил с одним исследователем из частного сектора. Он занимался тем, что называл «амортизацией катастрофических всплесков». Смысл был в том, что среда тотальной адаптации сама может стать стрессором, если в ней не оставлено регулируемых форм разрядки. Клапанов. Контролируемого выхода.
Рено усмехнулся без веселья.
— Каких ещё клапанов? Государственно одобренного безумия по выходным?
— Не обязательно. Но самой постановке вопроса я тогда не удивился. Меня удивило другое: кто именно за это платил.
Де Витт поднял глаза.
— Кто?
Доктор Франк медлил ровно секунду.
— Частный консорциум. Несколько фондов. Точные названия я смогу восстановить. Тогда мне это показалось очередной дорогой игрушкой для тех, у кого слишком много денег и слишком мало границ. Сейчас — уже нет.
Де Витт не стал развивать тему. Значит, зацепился.
— Хорошо, — сказал он. — Восстановите. Всё, что найдёте, мне на стол.
Потом повернулся к Мартину.
— Ван ден Берг.
— Да, сэр.
— Мне нужна сводка по двенадцати брюссельским случаям. Полная. Не только официальная часть. Контекст, быт, работа, коррекции, последние контакты, жалобы, записи с допросов, всё, что почувствуете важным. Ищите не сходство по форме. Ищите, где у них одно и то же место болело.
Мартин кивнул.
— Понял.
Рено перевёл взгляд на него.
— И ещё одно, комиссар. До отдельного распоряжения никакой самодеятельности с прессой. Ни комментариев, ни утечек, ни намёков. Если это выйдет наружу в таком виде, город начнёт искать врага там, где его проще всего придумать.
— Я не болтаю.
— Я знаю. Поэтому и говорю вам.
Совещание закончилось без формального объявления. Просто в какой-то момент стало ясно, что дальше будут повторяться те же слова, только громче. Голограммы погасли одна за другой. Лица вернули себе человеческий цвет, но лучше от этого не стало.
Мартин вышел в коридор.
Здание уже перешло в вечерний режим. Свет приглушили, шаги звучали мягче, чем днём. Люди вежливо уступали ему дорогу, потому что знали: если комиссар особых расследований идёт после совещания у Де Витта с таким лицом, лучше не спрашивать ни о чём и не попадаться на глаза.
Никто не смотрел прямо.
В последнее время это стало обычным. Люди всё чаще вели себя так, будто сам взгляд может втянуть их в чужую проблему.
Лифт спустил его на подземную стоянку. Где-то далеко, у въезда на стоянку, заурчал двигатель. Потом стих. Мартин нашёл свою машину, провёл запястьем над сенсором, открыл дверь и сел.
Салон встретил его стерильной тишиной.
Он замер, прислушавшись к себе.
Тишина была именно та. Не вообще тишина — мало ли в мире тишины. А та самая, о которой говорил Арно Дегрейв. Не отсутствие звука, а что-то другое. Как будто пространство внутри машины заранее сняло с него всё лишнее: уличный гул, чужие шаги, вентиляцию, остаточный шум города. Словно его поместили в аккуратную коробку, где ничто не трётся ни о что.
Он положил обе руки на руль, хотя машина и без него знала, как ехать. Пальцы чувствовали гладкий материал, тёплый от встроенного подогрева. Всё было удобно. Слишком удобно. Правильной формы, правильной температуры, правильной мягкости. Ничего лишнего. Ничего, за что можно зацепиться.
«Они слишком долго держались».
Он сидел, не включая маршрут.
Перед глазами вдруг встала кухня: сталь о сталь, потом тепло, потом тишина.
Мартин резко убрал руки с руля.
Ему не понравилось, как быстро эта последовательность сложилась в голове, будто давно там ждала.
Он захлопнул дверь. Машина вежливо подсветила панель.
Мартин посмотрел на надпись и не ответил сразу.
Потом сказал:
— Нет. Маршрут к архиву.
Панель мигнула.
Машина тронулась мягко, почти без толчка.
Мартин откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза всего на секунду.
За закрытыми веками город казался ещё более ненастоящим, чем с открытыми.
Глава 3. Журнал наблюдений
10 апреля. 05:30. Заповедник R-447. Сарай-мастерская.
Анна сидела на верстаке босая, в моей старой футболке, и грела ладони о кружку. Пар поднимался к лампе и таял в жёлтом свете. У виска темнела влажная прядь, будто она только что вошла с улицы, из сырого предутра.
— Ты опять не спал, — сказала она, кивнув на стружку под ногами. — И опять называешь это работой.
Я усмехнулся и поставил рубанок на место с нарочитой аккуратностью.
Анна отпила и посмотрела на меня так, как смотрела когда-то: не оценивая, не сверяя, просто узнавая.
— Ты сам себе начальник, Томас. И сам себе наказание.
Я подошёл ближе.
Она протянула руку и провела пальцами по моему запястью. Кожа была тёплой. Настоящей. От этого простого прикосновения у меня внутри болезненно сдвинулось что-то старое, давно не тронутое.
— Ты пахнешь деревом, — сказала она. — И дождём.
— А ты пахнешь домом.
Анна улыбнулась — почти со смехом.
— Перестань так смотреть. Как будто я сейчас исчезну.
Я наклонился к ней.